Владислав Олегович Савин 
Поворот оверштаг

Морской Волк – 2

Книга подготовлена для библиотеки HL (Scan, OCR, ReadCheck, Conv - Uagadugu) HL
«Влад Савин  «Поворот оверштаг»»: Издательский дом «Ленинград»; СПб; 2012
ISBN 978-5-906017-55-0
Аннотация

Продолжение истории атомной подлодки «Воронеж», попавшей из нашего времени в 1942 год. Атомный подводный крейсер включен в состав Северного флота СССР — и боже, спаси кригсмарине! Но информация, которой владеют люди из 2012 года, оказывается еще более страшным оружием, чем торпеды.
Как поступит Сталин, узнав про XX съезд, перестройку и распад СССР? Появится ли шанс не только сохранить миллионы жизней советских людей, но и предотвратить гибель Советского Союза через полвека?
Но сначала нужно выиграть войну. И решающим сражением будет Сталинградская битва, которая начнется 19 ноября 1942 года, как и в нашей истории. Чтобы история сделала поворот оверштаг. Так называют моряки проход судна носом через линию ветра. И каким будет новый курс?

Влад Савин
Поворот оверштаг

От Советского Информбюро, 17 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 17 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.
На северо-западной окраине Сталинграда автоматчики противника при поддержке танков атаковали позиции, которые обороняет Н-ская стрелковая часть. Наши бойцы отбили атаку гитлеровцев. Огнем из противотанковых ружей, гранатами и бутылками с зажигательной смесью они подбили и сожгли 6 немецких танков. Отряд автоматчиков противника был окружен и уничтожен. На другом участке в результате упорных боев, неоднократно переходивших в рукопашные схватки, уничтожено до 400 немецких солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
У нас на Северном флоте говорят, что все души умерших подводников попадают в Северодвинск.
Во времена великого и могучего, позднего СССР прийти сюда означало, упрощенно говоря, корабль отправить в завод, самим отдыхать. Город все же культурный, не какая-нибудь точка Диксон-66 (рядом с которым сам Диксон кажется средоточием цивилизации), да и Архангельск всего в сорока километрах. И снабжение тут было лучше, чем в среднем по Союзу, а денежное довольствие у офицеров-подводников было очень даже неплохим. Ну а знаменитые «Белые ночи», куда прийти в одиночку, а уйти без дамы для флотского офицера было невозможно по определению, были земным воплощением райских кущ и эдемских садов. При капитализме и демократии Северодвинск сильно сдал, но все равно оставался лучшим из мест, куда по службе могло занести служивого с Северного флота. А вот теперь…
Это надо ж было так попасть — вышли в автономку на полгода в теплое и мирное Средиземное море. Мирное такое, как Испания в тридцать шестом. Что через пять лет началось, помните? Теперь вот амеры там кому-то демократию втюхивают, не жалея бомб. Ливия, Сирия. Кто следующий, и что дальше будет? Вот только не узнаем мы никогда, чем все закончилось в той временной реальности, начала XXI века, потому что каким-то непонятным для нас образом провалились на семьдесят лет назад. Такой вот «бермудский треугольник» вышел (кстати, а вдруг те, в нем пропавшие, тоже перемещались во времени?). Или наши умники на адронном коллапсдере доигрались и какие-то контакты в мироздании перемкнули. В общем, как это вышло, пес его разберет!
И если я когда-нибудь напишу мемуары обо всем случившемся, на них тут же будет поставлен гриф «ОГВ» («Особой Государственной Важности»), высший уровень секретности, допуск к которому в сталинском СССР дает сам нарком. Если не усатый вождь самолично. Хотя книга вышла бы смесь фантастики с боевиком. Первое очевидно, ну а второе — с учетом того, что мы устроили фашистскому флоту. А вы думаете, мы демократы-«общечеловеки» какие, чтобы остаться в стороне? Когда наших бьют?
Мы попали сюда в страшное для этой истории время. 3 июля 1942 года — день падения Севастополя. А немцы рвались к Сталинграду. Мы пришли на Север, когда наши союзники после гибели ими же преданного конвоя PQ-17 хотели прекратить поставки по самому короткому и выгодному для СССР пути, боясь «угрозы немецкого флота» во главе с «Тирпицем», а фашистский линкор «Шеер» пытался пиратствовать в нашем Карском море. И мы вломились во все это, как слон в посудную лавку — атомный подводный крейсер проекта 949А с полным боекомплектом против кораблей минувшей войны. Это страшно: нас не видят, а мы слышим всех издалека, без промаха стреляем с запредельных дистанций и уходим на огромной скорости, скрываясь на немыслимой для этого времени глубине. Где «Адмирал Шеер», в нашей истории погибший под американскими бомбами в мае сорок пятого в Киле, сдался в плен, стоит сейчас в архангельском порту в ожидании ремонта. Где его родной братец, «систершип» «Лютцов», потоплен возле Нарвика вместе с крейсером «Кельн» и тремя эсминцами. Где, наконец, сам великий и ужасный «Тирпиц», пугало Арктики, которого боялся весь британский флот, ржавеет сейчас где-то на дне Норвежского моря вместе с крейсером «Хиппер» и еще четырьмя эсминцами. А уж что мы устроили фрицевским субмаринам, это сплошной «бермудский треугольник» в наших водах. Не умеют еще в этом времени лодки стрелять по лодкам торпедами под водой — а мы можем! И обстановка сейчас на северном морском театре — боже, спаси кригсмарине, потому что никто больше помочь не в силах!
А теперь мы возвращаемся домой. Хотя дома тут у нас пока нет. Глаз привычно высматривает знакомые ориентиры — и не находит: устье Северной Двины, очертания берегов те же, а вот все постройки, сооружения отсутствуют: картина до нашего рождения, и всех в экипаже, и самого «Воронежа», построенного здесь, на «Севмаше», но в восемьдесят девятом. А сейчас сорок второй, 16 сентября. Бои в Сталинграде, под Синявином, под Ржевом. И ничего пока еще не ясно.
Мы были уже здесь, в этом времени, — когда привели сдавшийся «Шеер». И почти сразу же вышли охотиться на «Тирпиц». И тогда было легче, потому что все было определено, мы были этому обучены, к этому готовы. Военный моряк должен свыкнуться с мыслью, что если надо, ему придется тонуть, гореть, взрываться или просто исчезнуть в море без следа — срок автономности вышел, на связь не выходит, позывные без ответа. Да и враг здесь был все же не тот, на которого нас натаскивали. Но вот что ждет нас на берегу?
Нас сопровождают две «мошки», катера МО-4, — указывают путь. На мостике рядом со мной, кроме вахтенных, Сан Саныч, Григорьич и Большаков. И еще наш «стажер» Федор Видяев, которому не удастся в этом времени стать легендой и героем, поскольку секретоносителя такого уровня к участию в боевых действиях не допустят, но похоже, что суждено ему тут стать первым командиром атомарины из построенных здесь, лет через десять, так что шанс войти в историю и назвать своим именем поселок и базу СФ у него есть.
Вот он, завод, будущий «Севмаш». При котором город и возник всего шесть лет назад, в тридцать шестом. Хотя прежде тут монастырь был, Николо-Корельский. Сейчас и следа от него не осталось, но будем считать, что место святое. Улицы Советская, Индустриальная, Республиканская, Пионерская, конечно же, Ленина (куда без нее?) и обязательные в этих местах Северная и Полярная. Не поселок — город, есть уже и многоэтажные каменные дома, и школы, и политехнический техникум, и даже театр на улице Советской. А вот «Белых ночей» пока еще нет.
Кстати, здесь и дальше в своем рассказе буду называть этот город, как привык, — Северодвинск. Хотя сейчас он Молотовск. Но вот, кроме привычки, искренне не понимаю, какое отношение имеет нарком иностранных дел Молотов, тот, который подписал «пакт Молотова — Риббентропа», к военно-морскому флоту?
Идем малым ходом, в буксирах не нуждаюсь. Глубины, согласно лоции, для нашей осадки безопасны. Хотя швартовать, по сути, линкор, двадцать тысяч тонн водоизмещения, почти сто тысяч «лошадей» в машинах, это задача совсем не простая. Так в первый раз, что ли?
Ну вот, место для нас предназначено. У стенки завода, но не там, где в прошлый раз. Дальше «Щука» пришвартована, кажется, это Щ-422. А на берегу уже отсюда вижу встречающую комиссию. Узнаю «жандарма» Кириллова, Зозулю. А впереди — главный самый. Кто? Оптика под рукой, гляну. Человек в пенсне. Господи, спаси и помилуй! Сам Лаврентий Палыч Берия, собственной персоной!
Утешает лишь то, что страшилки про кровавого палача, маньяка и садиста рассказывают исключительно личности уровня Новодворской. Никто не отрицает, что, при всех своих качествах, Лаврентий Палыч был «исключительно эффективным менеджером», раз в военное время тянул на себе несколько министерских постов (это не говоря про наш «Манхэттен», что само по себе труд титанический). А любой настоящий командир или даже хороший руководитель на гражданке знает, что на одном зверстве и крике далеко не уедешь. Главное тут правильно обстановку оценивать и решения принимать, ну а жесткость — не более чем инструмент, чтобы твои приказы исполнялись быстро и точно. Гробить свой же человеческий ресурс ради собственного удовольствия — это в высшей мере неэффективно, даже в ГУЛАГе такого не встречалось, как «жандарм» наш, читая Солженицына, указал. Ну и наконец, Кириллова я, тесно общаясь во время того похода за «Шеером», зауважал. А общеизвестно, что дурак и сволочь подчиненных умнее себя не потерпит, так что личность нашего «жандарма» о его начальнике тоже многое говорит. Так, с пунктом первым определились. По крайней мере, считаем товарища Берию таким, пока нет доказательств обратного.
— Ох, е…! — Это Саныч, тоже разглядел. — Что делать будем, командир?
— Начальство встречать, — отвечаю. — Есть другие предложения?
— Вроде мужик нормальный был, — говорит Саныч. — У меня на компе мемуары его сына были, Серго. Да и то, что человек диплом инженера защитил то ли в восемнадцатом, то ли в девятнадцатом, тоже показатель — значит, никакой он не пламенный фанатик-революционер, а прежде всего творец, строитель. Значит, можно с ним дело иметь.
Большаков лишь выматерился — и не понять, то ли восторженно, то ли наоборот. А Григорьич смотрел, едва только рот не открыв. И вахтенные тоже. Даже рявкнуть пришлось, чтобы не отвлекались. И не хватало еще, если командирскую растерянность заметят. Командир, он по должности все должен знать!
Пункт следующий. А как мне с ним быть? Путина я видел в двухтысячном, когда он к нам на СФ прилетал. Правда, я нашему президенту был тогда абсолютно неинтересен, а оттого и внимания его не удостоился совсем. Ну что для всенародно избранного простой каплей, даже еще не «бычок», я им буквально через три месяца стал? Да и что он по большому счету мог мне тогда сделать. Чай, не на Магадан сослать! А вот адмиралов я навидался достаточно, и хотя явление «счас наградим непричастных и накажем невиновных» в армии и на флоте имеет место быть, но если особых грехов за собой не иметь, то и бояться, в общем, нечего, будь перед тобой хоть командир дивизии, хоть комфлота — я ему тоже нужен, профессионалов вроде нас немного, ну а в этом времени мы вообще уникальны. Значит, работаем схему «внезапный визит на корабль главкома ВМФ». В этом времени ведь у моряков есть отдельный наркомат, то есть пост примерно равный тому, что был у Кузнецова (который являлся адмиралом и имя которого носит авианосец в 2012 году) и что сейчас у Лаврентий Палыча.
Ну и по мелочи… На корабле не прибрано и мы не в парадке? Так только что из боевого похода вернулись, физической возможности не имели. А парадной формы этих времен, без погон, у нас просто нет. Если Лаврентий Палыч такой, как про него пишут, должен в положение войти.
Швартуемся. С берега сходни нам на борт подают, как раз под наш размер. Сделать уже успели? Народный комиссар просит разрешения подняться на борт — и тут устав соблюден, даже для проформы, однако тоже в плюс. Приказываю, однако, нашим из боцманской команды идти на палубу — не дай бог, оступится, чтобы подстраховали.
— Товарищ народный комиссар! Атомный подводный крейсер «Воронеж» военно-морского флота Российской Федерации…
Все, как обычно докладывал начальству много раз. Вернулись благополучно, цель похода выполнена, матчасть исправна, личный состав здоров, ну все как по уставу положено.
— Здравствуйте, товарищ Лазарев. Вот только почему Российской Федерации, а не Советского Союза? Историю вашу знаю, но ведь флаг у вас уже советский поднят?
— Товарищ народный комиссар, так ведь это пока лишь наша односторонняя инициатива. Нам не известно, как к этому отнеслось советское правительство.
— Положительно, товарищ капитан первого ранга. Впрочем, подробнее вам в Москве объяснят. Сам товарищ Сталин хотел бы с вами побеседовать и задать кое-какие вопросы.
— Когда?
— Уже вчера. Мы вас еще двое суток назад ждали. Это не вам в вину, а объяснение: придется поспешить. Вас и нескольких товарищей из вашего экипажа уже ждут в Москве, самолеты готовы. И желательно не задерживаться, чтобы летчиков от фронта не отвлекать.
Смысл этой фразы я понял уже на аэродроме, когда увидел в сопровождении наших двух грузовых бортов целых восемнадцать истребителей, «Яки» или «ЛаГГи», я не различаю, надо будет после у Саныча посмотреть. По меркам сорок второго, когда на фронте еще не редкостью были «ишаки» и «чайки», это было действительно по-царски. И если эти истребители заняты сейчас нашей охраной, значит, их нет на передовой? Но про немецкие тайные аэродромы на нашей территории помнили все — один такой, у Окулова озера, накрыли и уничтожили с нашей подачи, но нет ли тут еще?
Ли-2, он же в девичестве «Дуглас DC-3», конечно, не Ту-154, но машина вполне надежная. По крайней мере (вот запомнилось как-то), «его можно разбить, но он никак не может износиться». Сами же американцы официально заявили в свое время, что его годность к летной работе не ограничена никакими сроками. И летали эти Ли-2 у нас на северах до семидесятых, а «дугласы» во всяких там гондурасах и нигериях еще в начале двухтысячных (не удивлюсь, если и в 2012 году найдутся экземпляры). И уж точно поршневые движки не знают, что такое помпаж на взлете или посадке (из-за чего под Ленинградом на Ту-104 разбилось все командование Тихоокеанского флота). Одни лишь «мессеры» опасны — но вот же, наши истребители, восемнадцать в строю, это по меркам сорок второго мог быть целый авиаполк, и можно представить, какими карами им грозили, если хоть какого фрица пропустят, пару или четверку «охотников» прозевают, ну а двадцать «мессеров» на охоте в нашем тылу — это уже полный сюр. Так что долетим нормально. Несколько часов, как нам сказали, — и мы будем в Москве.
А вот интересно, зачем было Лаврентию Палычу самому приезжать? Приятно, конечно, что я в нем не ошибся — оказался он человеком серьезным, вопросы при осмотре «Воронежа» (не сумел удержаться, выделил все же час при всей спешке, чтобы самому все увидеть) задавал исключительно по делу. Наибольший его интерес вызвали наши компьютеры и их возможности — и хранение-обработка информации, и, конечно же, расшифровка немецких сообщений (подозреваю, влетит Зозуле за то, что первым делом о СФ озаботился, а не в Москву отдал), и даже программа Adobe Photoshop (представлял, наверное, как Судоплатов или кто еще будет фрицевские ксивы рисовать, неотличимые от натуральных). Еще его заинтересовал наш полный комплект карт Мирового океана: оказывается, по нынешним временам это исключительное богатство, доступное лишь таким большим морским державам, как Англия или США. На атомные торпеды он взглянул лишь мельком и совсем не спрашивал про будущее, как СССР, так и свое лично — ну, значит, Кириллов все уже доложил! — но задавал вопросы Санычу, Сереге Сирому, Бурому, другим командирам БЧ, групманам и даже старшинам. Но вот что именно его интересует, я понять не мог.
Неужели простое любопытство? Верится с трудом: фигуры такого уровня мыслят и поступают исключительно по-деловому, ну а «эффективный менеджер» Берия — особенно. Тогда? Такие, как он, лезут на передовую лишь в одном случае, когда важно самому взглянуть, оценить и принять решение на месте, как писал в мемуарах маршал Жуков, отвечая на вопрос, зачем командующему появляться в окопах переднего края.
И какое же решение принял, взглянув на нас, «самый эффективный менеджер»?

Ретроспектива (днем ранее).  
— …мое мнение однозначно: первый вариант! Они и так настроены на искреннее сотрудничество, и большего мы не сможем получить ни при каком нажиме. Единственное, что может изменить их мотивацию, это наши жесткие меры. Общаясь с потомками, я увидел важное отличие в их психологии. У нас приоритет общественных интересов над личными абсолютен, а у них есть некое равновесие. «Я служу обществу, но и общество должно уважать мои интересы».
— То есть, Александр Михайлович, «за сколько подлостей, сколько милостей купить можно»? Так, кажется, классик сказал?
— Не совсем так, товарищ нарком. У данного человеческого коллектива есть постулат: к тебе должны относиться справедливо. То есть награждать по заслугам, наказывать по вине, и никак иначе. Возможно, это относится лишь к отдельной группе — служилым, морякам, подводникам, которые и так в мирное время по грани ходят. Нельзя ведь жизнью рисковать за материальные блага? И очень может быть, что в их обществе в целом это и стало разъедающей язвой: «Что я буду за это иметь, иначе и пальцем не пошевелю». Но тут я не уверен, слишком мало информации, выводы сделал из их фильмов и книг. Но вот про этих конкретных людей я думаю так: если с ними жестко, без вины, это как минимум резко снизит от них полезную отдачу. Это у нас можно освободить, сказать, что Родина простила — и человек служит истово, рад стараться. А вот те не поймут и не простят. Тем более что и так о нас наслышаны как о кровожадных монстрах, совершенно не понимая, что иногда надо, по политической необходимости, наказать даже того, кто не совершил еще ничего, но может совершить.
— Ну а они? Не могут решить, что мы для них опасны? И ядерный удар по нашему городу? Или потребовать от нас ввести капитализм, угрожая этим?
— Исключено! Во-первых, в отличие от капиталистических стран, где офицеры, как правило, выходцы из эксплуататорских классов, эти товарищи не имеют никакого отношения ни к дворянству, ни к буржуазии, ни даже, уж простите, к тогдашней партийной верхушке. А упрощенно говоря, «бедные, честные, служивые, которым за державу обидно». Во-вторых, у всех у них резко отрицательное отношение к своему же капитализму, вплоть до активного его неприятия, зато с нами связываются надежды «что-то изменить, чтобы не было как у нас». В-третьих, никто из них, включая и самого Лазарева, не помышляет ни о какой собственной политической роли. Зато считает, как принято у них в пропаганде, ВКП(б) за единый монолит, во всем идущий за волей товарища Сталина, то есть заведомо находятся в стороне от известных внутрипартийных течений… Ну вы понимаете, товарищ нарком. В-четвертых, по их же мнению, а при чем тут наш народ и армия, сражающаяся насмерть с врагом? Так что по нашим они не ударят, скорее по фашистам выпустят весь боезапас. Ну и в-пятых, мы в их восприятии устойчиво «свои». А помогать своим в войне — это святое дело.
— Внутрипартийные течения… Скажите уж прямо: троцкизм! Ну а как же их резко антиамериканские настроения? Не боитесь, что они свою войну развяжут?
— Нет, товарищ нарком. Лазарев говорил, что после того, что американцы с нашей страной сделали, он с большим удовольствием бы их авианосец или линкор утопил. Но только если на то приказ поступит. Он же не стал по англичанам стрелять, когда они возле «Тирпица» толклись? Хотя, наверное, просчитывал, можно ли утопить и списать все на немцев.
— Вы можете поручиться за эти свои слова?
— Да. Поручусь. Может быть, когда-нибудь, после войны, они и составят некоторую проблему из-за той же разницы в психологии, но это будет нескоро, и лишь в том случае, если мы это допустим. А сейчас они и сражаться за нас будут, и умирать. Вот только последнего не надо, поскольку даже матросы у них — это носители уникальных для нас знаний и умений. А если флотские товарищи решат использовать корабль в боевых действиях, то заменить какого-нибудь старшину первой статьи, спеца по автоматике, мы не сможем никак.
— Ну что же, Александр Михайлович, вы с потомками ближе знакомы. Но все же я взгляну на них сам. Перед товарищем Сталиным вместе отвечать будем. И если вы правы, примем план один за основной.

От Советского Информбюро, 18 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 18 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.
На северо-западной окраине Сталинграда наши войска отбивали атаки танков и пехоты противника. Артиллеристы части, где командиром тов. Толбухин, уничтожили 12 немецких танков и до двух рот гитлеровцев. На другом участке два батальона пехоты противника ворвались на одну из улиц города. Наши бойцы встретили немцев сосредоточенным огнем из пулеметов и автоматов. В завязавшейся затем рукопашной схватке гитлеровцы были разгромлены и отступили, потеряв убитыми и ранеными до 500 солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Москва, Кремль.  
Ну вот — дождались! Сейчас увидим то ли величайшего гения, то ли величайшего злодея двадцатого века. Но — величайшего. Если не согласны, то скажите, кто, на ваш взгляд, самый-самый (в смысле, оставивший наибольший след в истории)? Еще Ильич, может быть?
Мы — это я, Григорьич, Сирый, Большаков. Еще Лаврентий Павлович, с которым мы уже достаточно наобщались, пока летели. Ничего жутко кровожадного в нем я не заметил, на секс-маньяка совершенно не похож. По манере держаться, просто большой начальник из «оборонки», каких я в той еще жизни навидался, но очень хороший, толковый: все схватывает моментом, четко отделяя главное, видит суть вещей, по крайней мере в технических вопросах. И конечно, Кириллов. Ну куда без него?
Приглашают. Входим. Большой такой кабинет, два стола буквой «Т». Во главе стоит седоусый старичок, смотрит на нас с мелькнувшим в глазах любопытством. Чего не ожидал, так это того, что товарищ Сталин (нас предупредили — обращаться к нему надлежит именно так, не по имени-отчеству) маленького роста. Одет в серый полувоенный френч, не в маршальский мундир, как в фильме «Освобождение». Трубки знаменитой тоже нигде не видно.
Поглядываем на наших «друзей» из ГБ — надеюсь, они тут уже бывали, правила знают. Как и они, рассаживаемся за длинным столом, по разные стороны. Смотрим на хозяина кабинета.
Я вообще-то ожидал, что Сталин пригласит, по крайней мере в первый самый раз, меня одного. Чтобы без свидетелей. Но, очевидно, у вождя и учителя были какие-то свои соображения.
— Здравствуйте, товарищи потомки, — произнес Сталин. — Начнем, как положено, с части официальной, которую после народный комиссар Кузнецов огласит всему экипажу. Корабль ваш, по всем правилам, зачислен в списки Рабоче-Крестьянского Красного Флота под именем «К-25». Знаю, что там вы были К-119, но раз уж у нас лодка Щ-423, когда перешла с Севера на Тихий океан, стала там Щ-137, то вам тем более… Соответственно, все вы являетесь военнослужащими СССР, в званиях, соответствующих вашим прежним, со всеми вытекающими из того правами и обязанностями. Вы, товарищи Лазарев и Елизаров, насколько мне известно, успели принять присягу еще в СССР. Надеюсь, не отрекались? Все же прочие будут приведены к присяге в Молотовске, куда вместе с вами отправится комиссия — товарищи Кузнецов, Головко, Зозуля и ученые. Будут вас изучать. Также за ваш вклад в борьбу СССР с немецко-фашистскими захватчиками вам положены правительственные награды, причем сразу за несколько эпизодов. Разгром конвоя у Нарвика, потопление «Лютцова», разгром аэродрома Хебуктен, захват «Шеера», «Тирпица». Есть мнение, что вас, товарищ Лазарев, и вас, товарищ Большаков, надлежит представить к званию Героя Советского Союза; всех старших командиров — к ордену Ленина, командиров — к Красной Звезде, старшин и матросов — к медалям. Но я хотел видеть вас, пригласил сюда не только за этим.
Вождь, однако. И голос не громкий — а все слушают. Даже мысли быть не может как-то нарушить, прервать, перебить.
— За технические «подарки» мы вам благодарны. Разберемся, возьмем на вооружение. Мы знаем уже, что выиграем эту войну. Теперь, я надеюсь, не с такими жертвами. Но вот почему мы проиграли там? Я спрашиваю об этом вас, потому что вы не только моряки, но и образованные, умные люди, бывшие свидетелями. И обязаны были задавать себе этот вопрос.
Тон его голоса вдруг изменился. Как гвоздь забил.
— Я очень внимательно прочел, как в будущем было дело. От научных трудов до Бушкова. Нас не победили силой! Да, была угроза и планы войны, но соотношение сил было куда как благоприятнее для нас, чем в июне сорок первого, а тем более в двадцатом году. Разве нам тогда предъявляли ультиматум — вводите у себя «демократию», или будем вас бомбить? Мы все же были не Сербия и не Ирак!
И кто противостоял нам? Читая о лидерах наших врагов, я удивился их мелкости. Черчилль, без сомнения, был фигурой, личностью, политиком. Как и Рузвельт. И даже Гитлер — мразь, сволочь, которую мы, надеюсь, повесим, — тоже не был просто бесноватым ефрейторишкой, раз сумел в кратчайший срок поднять Германию с колен и вывести на первое место в Европе еще до начала войны! А кто был против нас там, в конце века? Актеришка Рейган и ковбой Буш? Ну не нашел я, что великого они там у вас совершили. Может, плохо искал? Какими талантами они сумели без войны развалить державу?
Так что следует признать: что-то неладно было у нас самих. А всякие там «планы Даллеса» были лишь довеском. И где ответ? Недовольство народа? Все были так озабочены нехваткой холодильников и стиральных машин, что бросились вводить капитализм? Тогда почему на этом вашем референдуме, когда девяносто процентов населения заявили, что не хотят развала СССР, их не послушали? Ведь не было массового народного гнева; никто не трогал тех, кто прежде был у власти. Горбачев этот даже в президенты лез в девяносто шестом. А что выиграла от «перестройки» основная масса рабочих, колхозников, инженеров? Все стали хозяевами? Так этого просто не может быть: если отбросить кустарей-одиночек, доля которых в хозяйстве любой страны весьма мала, сколько наемных рабочих должно приходиться даже на мелкого хозяина? И какой процент вероятности, что при капитализме ты станешь именно хозяином, а не батраком?
Заговор контрреволюции? Но вот не нашел я нигде, что существовала боевая, контрреволюционная партия вроде анти-РСДРП. Все эти «правозащитники», Солженицыны, Сахаровы не имели никакой политической силы. Да, их печатали во всяких там типографиях, за границей и у нас, их читали отдельные представители интеллигенции — но разве организовались эти кучки кухонных болтунов в единую мощную организацию с четким руководством, программой и уставом? Так, на уровне Чернышевского и Герцена прошлого века. Ну трезвонят там, какой царь плохой, и что? И то, что пену эту после вынесло наверх, в «депутаты», так это еще товарищ Ленин в свое время про кадетов сказал: «свистки», а не машина революции, не больше!
Недовольство сепаратистов? Напомните мне, сколько потребовалось на то, чтобы раздавить без жалости басмаческую сволочь? А также всяких там «лесных братьев» уже после? Что выиграл народ? На той же Украине после распада — остановленные заводы и шахты. «Незалежности» захотела верхушка? При твердой центральной власти не составило бы труда прополоть ее всю железной рукой!
Война в Афганистане? Сколько там было убитых? По разным оценкам, до пятнадцати тысяч? Причем военнослужащих, не мирных жителей. В эту, Отечественную войну, там, у вас, мы потеряли двадцать шесть миллионов, в том числе больше половины гражданских, которые вообще гибнуть на войне не должны. И что, это как-то поколебало советский строй?
Что-то там с экономикой, которая якобы была не эффективна? Так на том же Западе было много кризисов, и даже в Великую депрессию ни одна страна не развалилась на части и не сменила власть — ну, кроме Германии, конечно.
Заговор оппозиции? Так напомните мне, какая дискуссия была в партии о выбранном курсе? Или кто-то был против? Вот только не надо мне про ГКЧП. Это наглядный пример, как НЕ НАДО брать власть! Зато показательно, что против отчего-то оказалось большинство народа. Ведь и вы, товарищ Лазарев, в августе девяносто первого были тогда на Дворцовой?
«Ну попал! — подумал я. — Кириллов, вот жук, все ведь запомнил, и записал, и доложил! Но вот от Сталина я никак не ожидал ТАКОГО! Ведь, по сути, скажи сейчас кто другой что-нибудь в этом духе — и привет Солженицыну, по пятьдесят восьмой!»
А на площади я и в самом деле был. Двадцать третье августа, когда в Москве объявили и все вдруг бросились «защищать демократию», «а то завтра черные воронки по ночам будут ездить», и на Дворцовой людское море, и я с Ирочкой, и наши курсанты, и какие-то хиппи, и ребята в камуфляже свирепого вида, все чего-то орут, кто-то машет трехцветным флагом, на подножии Александрийской колонны кто-то толкает речь, но не слышно — мне больше всего запомнилось, как на здании Гвардейского корпуса вдруг появился транспарант «Авиация с вами!», распахнутые окна, и в них люди в военной форме машут нам руками. В общем, потолкались где-то с час — и разошлись…
Но Сталин, как же это он так разом перевернулся? Хотя и Ильич ведь в свое время НЭП ввел? А Сталин прагматиком был гораздо большим?
А ведь реально! Тогда же, в восьмидесятых, работал в Питере такой психолог, Кунин Евгений Ефимович. Поскольку тогда это было в моде, приглашали его и в училище к нам пару раз семинар провести. Ну а я, заинтересовавшись, к нему на занятия ходил — в дворец культуры Ленсовета, по молодости все хватал. Так была у этого психолога такая любопытная система. У каждого человека существует программа, как себя вести, что хорошо и что плохо. И если программа ошибочна — не отрабатывает какую-то жизненную ситуацию, — то постоянно будут синяки и шишки. Проблема в том, что психика эту программу защищает и на выведение из равновесия отвечает или агрессией, или «не может быть». Так вот, методика Жени Кунина как раз состояла в том, чтобы малой группой разыграть такую ситуацию, когда человек, образно говоря, оказывался в полной ж…! То есть провал его программы был абсолютно очевиден — и обижаться на Женю было можно, как на зеркало, показавшее, что у тебя рожа кривая. Как ситуацию создать — ну это вопрос технический, но Женя был на это мастер, манипулировать людьми умел, про него говорили, что если он пожелает, ты на руках пройдешься по Невскому, в полной уверенности, что сам захотел! Старая программа разлеталась вдрызг — и тут Женя четко брал ситуацию под контроль: а теперь работаем над коррекцией! И ведь действительно изменял характер человека! Менял его установки, делал более успешным. Мне тогда восемнадцать было, но видел я, что к нему и люди в возрасте ходили, с тем же результатом. Да, еще одно было важно. Работа малыми группами — при полном сохранении конфиденциальности. Трепаться на стороне о том, что и как, категорически запрещалось. В общем, о том, как Женя мог работать, прочтите Веллера, книгу «Майор Звягин», получите примерное представление!
А теперь вопрос, ЧТО должен чувствовать товарищ Сталин, узнав, чем кончится его титанический труд по созданию Красной империи? Удар пыльным мешком по голове. И открытие для нового (на время! пока еще ощущение не пропало…).
Ну и повезло же тогда нам всем. А если бы агрессия была? Всех расстрелять, забыть, не было ничего, крутить гайки с удвоенной силой.
Хотя еще неизвестно, что будет дальше. Однако надо отвечать.
— Да, товарищ Сталин. Был.
— А почему? Вам настолько не нравилась линия партии?
Эх, была не была!
— Линия партии не нравиться не могла по той причине, что ее не было. Совсем.
— Это как? Раз была партия — значит, была и линия…
— Не было. По крайней мере никаких ярких идей, лозунгов на злобу дня, а также вождей, за которыми готов идти, не припомню. Простите, товарищ Сталин, но всем казалось, что верхушка партии — это просто клика, озабоченная единственно сохранением своих привилегий. А рядовые члены партии не имели никакого влияния и вступали в партию единственно потому, что на любой начальственной должности, даже бригадира в цеху, мог быть только коммунист. Было даже разговорное значение слова «большевик» — вступил в партию, как все. Поэтому люди тогда и шли на Дворцовую — от партии уже не ждали ничего, ни хорошего, ни плохого. А с теми, кто обещал нам «перестройку», «гласность» и прочую демократию, связывали какие-то надежды.
— Простите, а чем же тогда партия занималась? Какое у нее было реальное дело?
— Руководила, товарищ Сталин. А если конкретно — подменяла собой все прочие органы. Давала указания, обязательные к исполнению, за которые ответственность, однако, несли не партийные, а те же хозяйственники. В вооруженных силах это было менее заметно, все ж единоначалие никто не отменял, но вот замполит считался, что в части, что в экипаже, самым бесполезным человеком. Его реальной задачей было регулярно проводить политинформации, то есть читать солдатам газеты, которые они, имея в массе среднее образование, отлично читали и сами. Еще замполит обычно следил за нравственностью товарищей офицеров. Ясно, какой «любовью» он пользовался в ответ. И все!
— Однако же у вас в экипаже замполит есть. И показал себя очень даже полезным. Так ведь, товарищ Елезаров?
— Так точно, товарищ Сталин! Все так и было — при социализме. При Ельцине должность моя называлась «зам по воспитательной работе», мальчишки же совсем, восемнадцатилетние, дурь в башке! Ну а как сюда попали, пришлось выкладываться по полной. Цель же появилась: надо было обеспечить, чтобы личный состав не подвел!
— Значит, цель. А что, ее не было там? Отвечайте откровенно!
— Так точно, не было, товарищ Сталин. Вернее, таковой считалось построение мирового коммунизма. Однако… так было принято, что личному составу на политинформации называть ее не следовало категорически.
— Почему?!
— Потому что тогда обычно следовали ехидные вопросы: а почему американские и европейские рабочие не спешат свергать свою буржуазию? И будет ли мировая революция в ближайшую тысячу лет? И чтоб не подрывать авторитет партии и политорганов…
— А что говорилось по этому поводу в партийных документах? В постановлениях съездов? Как они объясняли этот вопрос?
— Никак, товарищ Сталин! Могу еще сказать, что курс «История КПСС» у нас в училище, как во всех гражданских и военных вузах, был обязателен. Но там на вопросы в билете по современным съездам отвечали все одинаково: «успехи промышленности, подъем сельского хозяйства, торжество советской науки, империалисты же строят козни и грозят войной». В общем, побольше громких и общих фраз. И все!
— А по не современным?
— До семнадцатого года — очень подробно. Разбирались как произведения Ленина, так и ситуации, в которых они писались, как и почему. Рассказывалось, чем та или иная идея была правильна. В ваше время, товарищ Сталин, просто перечень оппозиций: выступили против, были опровергнуты, уничтожены. В чем была их неправота? В том, что были против. Затем — героическая борьба советского народа в этой войне, роль партии, а дальше, как я уже сказал.
— Так какая же у партии была цель, товарищ Елезаров? Чем партия занималась?
— Товарищ Сталин, я не могу ответить на этот вопрос! Мирное время, никто не собирается развязывать войну, экономика развивается более или менее, контрреволюции давно нет, как и враждебных классов. В то же время для выхода на мировую арену сил не хватало. Выходит, что единственная цель была — поддержание своего существования. Варились в собственном соку. Вывешивали лозунги, в которые никто уже не верил. Нет, не были против — но не были и за.
— То есть вся партия, или по крайней мере ее руководство, стала вдруг враждебной народу?
— Нет, товарищ Сталин! Просто когда нет цели, нет и дела. Еще у Ленина было про «примкнувшую к нам как к победителям коммунистическую сволочь, которую надо вешать на вонючих веревках». В партии были и герои, и… совсем другие. Но когда нет дела, то все, в том числе и герои, не лишенные человеческих устремлений, заботятся прежде всего о себе. А также без дела и цели герои становятся не нужны, и наверху оказываются другие. Партия не могла не проиграть, потому что оказалась в текущий момент идейно безоружной и бессильной. Лозунги «Власть — наша!» и «Нашу собственность не трогать» были чужими и для рядовых членов, и для народа, да и для верхушки это было не то, за что следовало бы умирать. А других лозунгов не было, потому что не было идеи. Идеи не было, потому что она осталась в семнадцатом году. И мертвые лозунги похожи на шаманские заклинания, смысл которых был непонятен даже адептам.
«Сволочь Никитка! — подумал Сталин. — И тут подгадил. Мой „Краткий курс“ запретил, оставил лишь перечень оппозиций. А то, что иудушка Троцкий предлагал броситься на весь мир со штыком наперевес, пусть ляжем все, но чего-то разожжем? Да и Бухарин носился со своим „крепким хозяином“, новым Столыпиным себя вообразил, не понимая, что времени НЕТ. Где бы мы были с твоими ситцами и хлебом, но без Магнитки и Уралмаша? У меня-то как раз это объяснялось, жила идея, отчего так, а не иначе. Это ты мое стер, а своего не создал! Еще один счет к тебе!»
— И что такое, по-вашему, «живая» идея? Споры? Значит, опять оппозиция? Вы считаете, что мы должны ради этого терпеть врагов в своих рядах? Следовать принципу буржуазной «демократии», когда явный враг общества неприкосновенен, пока лично не совершил наказуемый поступок? Ждать, пока он нанесет вред, и лишь после обезвреживать? А как быть с теми, кто лишь кликушествует, подстрекая других, как ваша Новодворская, например?
— Нет, товарищ Сталин! Речь идет не о тех, кто открыто показывает свою вражескую суть. Но скажите, кто более опасен? Тот, кто верит в одну с нами цель, коммунизм, но считает, что к ней надлежит идти другим путем, более правильным, на его взгляд, — или тот, кто голосует «за»,  сам не веря ни во что, кроме собственного блага, и предаст при первом же удобном случае? Не вы ли говорили, что один враг, которого мы не знаем, опаснее десятка уже известных?
«Во Григорьич завернул! — подумал я с восхищением. — Вот только как бы не спровоцировать новую „охоту на ведьм“, перед которой тридцать седьмой померкнет?»
— Вы что-то хотите сказать, товарищ Сирый? Или с чем-то не согласны?
«Заметил, что наш мех, слушая Григорьича, сидит как на иголках».
— Только дополнить, товарищ Сталин. Во-первых, то, что сказал товарищ Елезаров, очень хорошо укладывается в «пассионарную» теорию Гумилева. Пассионарии — люди идеи, которых убить легче, чем переубедить, подчинить. А есть субпассионарии, у которых верховодят животные инстинкты, Шариков Полиграф Полиграфович — самый яркий пример. И основная масса, гармоники, при всех их качествах, ведомые, статисты, могут «заразиться» и тем, и тем.
«Тьфу, что он несет! Забыл, что Булгаков сейчас, мягко скажем, не в фаворе!»
— Я ознакомился со взглядами Льва Гумилева. — Сталин тотчас же воспользовался паузой. — Весьма интересно. Но скажите, какое отношение имеют предсказанные им тысячелетние циклы к текущему моменту?
«Вот случай! Когда отбирали, кто-то положил книжку Гумилева в раздел „Представляющие наибольший интерес“?»
— Самое прямое: Гумилев правильно описал циклы развития любой идеи. (Этнос, по его определению, — это именно люди одной идеи.) Сначала группа фанатиков (пассионарии) объединяется, чтобы переделать мир. Затем, победив, они начинают спор или даже войну друг с другом, потому что у каждого свой взгляд. В конце концов их «ведомым», массе, идущей за ними, это надоедает: «Дайте же пожить спокойно, наконец!» Все приходит в равновесие, среди пассионариев остается главный, подчиняющий прочих, лишние гибнут — «порядок, закон, собственность, семья». И все бы ничего, но при покое и сытости плодятся субпассионарии, как бациллы, и когда их становится много, все рушится, никому не хочется нести бремя, все хотят лишь потреблять. Но ведь эту схему можно применить не только к этносу, но и вообще к любой общности — классу или партии, если эта общность замкнута или поступление свежих людей мало в сравнении с описанными изменениями. И сроки будут другими! Русское дворянство за двести лет выродилось от «птенцов гнезда Петрова», берущих на абордаж корабли, «небывалое бывает», до князей Юсуповых, не способных сражаться даже за свой интерес. Так же и партия: от ленинской «железной когорты», через оппозиции, к хрущевщине. Это же был типичный «надлом», когда массы устали! Отчего Хрущев решил, что необходим тот доклад, а не «наследник дела Сталина»? И почему он сделал это не сразу, а лишь через три года? А он почувствовал желание масс, уставших жить в страхе. И объявил, что при нем никакого нового тридцать седьмого не будет. Объявил амнистию, по которой вышло еще и множество уголовных. Реорганизовал, вернее развалил, органы, на какое-то время оставив нас без разведки и госбезопасности. Зато сразу получил бешеную популярность среди народа и рядовых, да и не только, партийцев — они порвали бы любого, кто выступил против.
— Однако это его не спасло! — заметил Сталин. — Сбросили ведь его через шесть лет? Куда делась популярность?
— Именно за то, что он не завершил процесс. В верхах продолжил прежние метания: совнархозы вместо министерств, деление парторганов. И те же верхи решили, что им удобнее другой Первый, который будет более управляемым, стабильным. Подтвердив все гарантии, народ, по сути, и не заметил. И начался всех устраивающий «застой», когда все решалось как бы само собой, вот только за время застоя выросло и встало на посты поколение той самой, ни во что не верящей дряни. Ведь и такие персонажи, как Ющенко, Сукошвиль, шпротские правители, Туркменбаши, Ходорковский и даже Шамиль Басаев были какими-то там секретарями, комсомольскими или партийными! Субпассионарии — они тем и опасны, что цепляются к кому-то, как рыбы-прилипалы к корабельному днищу, и лезут наверх. Такой был цикл партии, девяносто лет.
— Предположим, — сказал Сталин. — Выводы?
— Гумилев ошибался. В сроках. Тысяча лет — это средний этнос среднего размера. Класс, партия — меньше: обрубок горит быстрее бревна. И процесс можно замедлить. Прежде всего, субпассионариев держать «в черном теле». Простите, но всеобщая демократия невозможна, потому что субпассионарии — это смертельная угроза, если им дозволяется что-то решать, на что-то влиять. Их на километр нельзя подпускать к власти. Только работать, где укажут, «кто не работает — тот не ест». Второе — открытость. Когда какая-то часть общества замыкается, «выгорание» в ней идет быстрее. И третье — общие потери. И тут снова Гумилев неточен: он говорил, что потери пассионариев в войну легко возобновимы, так как у них остаются дети, а женщины любят героев. Но вспомните Францию той войны и этой: лучшие были выбиты, а их потомки, кажется, еще в тридцать пятом вопили: «Лучше нас победят, чем снова Верден!» И четвертое — идея. Пассионарий силен в движении к цели. Ему нечего делать — в застой.
— Однако же гипотеза Гумилева пока ничем не подтверждена. — В руке Сталина откуда-то появилась трубка.
— Происхождение человека от обезьяны тоже так и не было прямо подтверждено фактами. Даже в конце двадцатого века.
— Вы что-то хотите добавить, товарищ Лазарев?
— Только дополнить. Про значение идеи. Слышал, еще в восьмидесятых говорили про некоторых: «настоящий коммунист». Как правило, они были там, где настоящее дело: строили БАМ, города и заводы в тайге. Или водили корабли в дальние походы. Но их было гораздо меньше в Москве и в Питере: не уживались такие в центральном аппарате.
— И какая должна быть идея? Достаточно ли просто усилить пропаганду?
— Нет. Идея должна отражать мир вокруг. И указывать в нем цель. И если идея отражает мир неправильно, она должна быть исправлена.
— Вы полагаете, что марксистская идея неправильна?
— Она была правильна на тот момент. А дальше — вопрос матросов к замполиту, отчего это там нет революции. Ответ вам сказать?
— Давайте, товарищ Лазарев, поправьте классиков коммунизма!
«Ох, ну сейчас я точно или на коне буду, или пятьдесят восьмую получу!»
— Согласно классикам, считалось, что у капитализма две стадии. Вторая, империализм, — последняя. Но вот какой мир описан в «Железной пяте» Джека Лондона. Ключевое слово — монополистический: весь мир, как одна сверхфабрика, правит им кучка олигархов, все прочие — никто, наемная рабсила. И коммунистическая революция там — всего лишь средство, чтобы уничтожить эту олигархию и пользоваться ее уже отлаженной машиной.
К этому шло у нас — кончилось Октябрем. К этому шло в Америке — до Депрессии. «Новый курс» Рузвельта породил, однако, третью стадию, «социальный» капитализм (по сути то, что позже назвали «шведским»). Налоги «на богатых», всякие соцмеры вроде оплачиваемых больничных и отпусков, но главное, чрезмерная монополия неуправляема и оттого просто экономически не выгодна. Какому-нибудь Форду оказалось дешевле не самому строить завод по выпуску, например, гаек и болтов, а объявить, что купит их, опять же условно, по доллару за штуку, и тут же найдется масса желающих их продать. «Средний класс» как бы получил новое развитие, став опорой порядка. Этот капитализм не имел преимуществ, но уже был устойчив; вот почему революции не произошло тогда.
А дальше началась четвертая стадия, именуемая глобализацией. Когда работают, по сути, негры, а белые люди становятся клерками, а не пролетариями. Причем «глобы», новые олигархи, гораздо жестче прежних: по Марксу, у рабочего нельзя отнять минимум, необходимый для проживания, и прежний «национальный» капиталист не станет доводить до взрыва, а «глобам» плевать на само выживание рабсилы, в тех странах она дешева, и им, сидящим, к примеру, в Нью-Йорке, глубоко безразличен бунт где-то в Малайзии. Ну и преимущества климата — теплые страны.
— Паршева вашего тоже прочел, — сказал Сталин. — Дальше?
— А дальше — все. Беда была в том, что про этот мир в марксизме-ленинизме ничего не говорилось. Поскольку его просто не было тогда. Были слова, сказанные классиками в ту эпоху. А нужны были те, что сказали бы они сейчас, увидев подобное.
— А сказали бы они вам, — Сталин прищурился, его трубка выпустила кольцо дыма, — что не четыре, а все же две. Просто напуганные Октябрем (как там Рузвельт сказал, «отдать часть, пока не отобрали все») откатились назад, с монополизма. А как мы ушли в глухую оборону, началось по новой. Причем «глобализм» — это подлинный империализм: не было во времена Джека Лондона ни такой связи, ни этих компьютеров. Правильно вы заметили, невозможно было управлять. И что из этого следует? То, что подлинная революция еще БУДЕТ, а Октябрь — это так, репетиция, разведка боем.
Он посмотрел на Большакова.
— А вы что же все молчите, товарищ…
— Так товарищи все уже хорошо сказали, — развел руками наш главдиверс, — разве только дополнить. Отчего-то у нас решено было, что сначала материально-техническую базу коммунизма построим, а после лишь людей воспитаем. Нельзя так! Одновременно надо, пользы будет много больше. Вы, товарищ Сталин, говорили: кадры решают все. Тогда с самого начала учитель должен быть первой самой профессией, самой уважаемой и ценимой — не железки делает, людей наших формирует! И нельзя категорически назначать в армию офице… командирами не служивших! Два года отслужил, хорошо показал себя — в училище. Если только не после суворовских и нахимовских — кадетов оттуда сразу можно брать. А прямо сейчас на фронте, после ранения, стараться хотя бы назад свои части возвращать. Точно известно, у кого хотите спросите: часть, где есть ядро «старичков», намного боеспособнее еще и оттого, что молодые там учатся куда быстрее. А то, слышал, бывает такое, что танкиста — в пехоту, артиллериста — в кавалерию. На войне ведь самое важное — это доверие личного состава командованию. Если его нет, то и выучка, и вооружение роли не сыграют. Дед у меня подо Ржевом воевал, слава богу, живой вернулся. Так он рассказывал про случаи, как в песне:

Меня после боя вызвали в отдел:
— Отчего в атаке с танком не сгорел?
— Вы не беспокойтесь, — я им говорю,
— В следущей атаке обязательно сгорю.

— Это ведь было: кирпич на газ, врубить вторую передачу — и выскакивать, все целы, а танк ек; за такие художества особисты и спрашивали. Только вопрос: а как быть, если генерал идиотский приказ отдал — атаковать без артподготовки, без пехоты, в лоб на сильную позицию. Вот мужики умирать безтолку и не хотели. Так кого же наказывать? Генерала или мужиков? Следующий вопрос: а если так надо было по стратегии, чтобы отвлечь от чего-то, обозначить атаку? Так вот и выходило…
— Учтем, — сказал Сталин, пыхая трубкой. — Ну что ж, товарищи потомки, благодарен я вам. Что вы рассказали, запомнил, буду думать, решать. Отдыхайте пока, но завтра у вас запланирован доклад перед товарищами учеными. Это больше по вашей части, товарищ Сирый. Затем вы, товарищ Лазарев, расскажете товарищам Кузнецову и Головко о роли и месте флота в будущих войнах и развитии военно-морской техники. А с вами, товарищ Большаков, хотели бы поговорить товарищи из Осназа, только по существу вопроса, тайны вашей они не знают и не спросят, откуда вы. Товарищ Берия ведь предупредит? Ну а с вами, товарищ Елезаров, возможно, мы встретимся еще раз, когда я обдумаю все сегодня сказанное. У вас вопрос, товарищ Лазарев?
— Если позволите, товарищ Сталин. Будет ли экипаж «Воронежа» расформирован?
— С чего вы взяли, товарищ Лазарев? Во-первых, чтобы ваш корабль содержать в порядке, без экипажа никак не обойтись. Во-вторых, может быть, мы еще используем на Северном театре столь уникальную боевую единицу. Ну, это видно будет. Естественно, все вы будете привлекаться для консультаций; может быть, будут у нас еще встречи, как сегодня. Пока же отдыхайте! А вас, товарищ Берия, попрошу остаться.

Тот же кабинет, через несколько минут.  
— Ну, что скажешь, Лаврентий?
— Правду говорят наши гости.
— Поясни.
— Предположим — чисто отвлеченно предположим! — что кто-то там, в будущем, хотел бы сбить нас с пути. Помощь в войне как наживка — и вброс чуждых идей, поворот на новый курс. Но тогда они бы должны, обязаны были сказать: вот так не надо, а так надо! И доказывать это — четко и безупречно, по виду. А они сами не знают ответа.
— Так-таки не знают?
— Мне, товарищ Сталин, слова Лазарева передали, в запале сказанные, в море еще: «Социализм провалился, капитализм ненавижу — только в безнадежном бою и осталось».
— В безнадежном бою — это песня та? Тогда неправ ты, Лаврентий. Выходит, готов он драться, даже за провальное дело, потому что другого не видит. А что считает его пока безнадежным — так даже мы не знаем, что выйдет в итоге. Но вот что-то выйдет, это я обэщаю!
И товарищ Сталин усмехнулся в усы.
— Еще варианты есть, Лаврентий?
— Чисто теоретически. Убрать Хрущева, который, допустим, сделает в будущем что-то неугодное нашим потомкам.
— Зачем так сложно? Нет человека — нет проблемы.
— Чтоб другие не продолжили.
— А какая у Никитки сейчас политика, чтоб ее кто-то продолжил после него? Я его знаю с тех пор еще, как он вместе с Наденькой Аллилуевой в Промышленной академии в секретарях ходил. И все, что гости наши про него рассказали, чрезвычайно на него похоже. Как он там, кстати?
— Недоволен. Уже замечен в разговоре, который вполне можно трактовать по пятьдесят восьмой. Встретил на новом месте знакомого, еще с Украины, выпили, посидели. Рапорт от местных товарищей у меня, со всеми подробностями. Уже можно брать, и дальше по закону.
— Я сказал — не спеши, Лаврентий! Пусть посидит в своем Ашхабаде, поплачется в жилетку еще кому. Пусть сеть сплетет, заговор составит — посмотрим, кто тут у нас товарищем Сталиным недоволен! А уж когда созреет… Главное к армейским его не подпускать: не хватало нам еще какой-нибудь штаб ПВО штурмом брать, в войну! И чтоб он с твоими там не стакнулся.
— Это вряд ли!
— Знаешь, Лаврентий, человек обычно другого обвиняет в том, к чему сам склонен. А судя по тому, что он свои пасквили мемуарные в Англии публиковал… Не удивлюсь, если возле него и настоящие английские шпионы окажутся. За этим тоже следи!
— Так точно, товарищ Сталин.
— Диалектика, Лаврентий. Ничего не бывает даром. Вот гости наши хорошо нам помогли. А я вот думаю сейчас: что будет, если все узнают. Ведь тогда возможно все, вплоть до союза всех против нас! В мире слабым диктуют, сильных уважают. Когда мы разобьем Гитлера, нам придется быть готовыми защищать себя. Завтра ты будешь подробно ставить задачу комиссии, в Молотовск. Мне нужно, чтобы они оценили перспективу. Нам будет нужен еще один центр кораблестроения на Севере. Ленинград в блокаде, там все разрушено, да и тесновато будет, если мы хотим принципиально новый завод. Металл из Череповца, с Урала везти до Архангельска даже ближе. И научная база в Ленинграде. И беломорский канал с Балтики. И безлюдные места, что тоже важно. И легче оборонять. Есть мнение, что именно там будет строиться наш атомный флот. Пусть эти ответственные товарищи продумают, прикинут, пока предварительно, затраты и сроки, чтобы можно было начать раньше. Какое-то оборудование можем заказать у союзников, какое-то возьмем у немцев как трофеи. Может быть, имеет смысл первым заложить на верфи не субмарину, а ледокол — чтобы отработать машинную установку. Тем более что свободное и круглогодичное мореплавание по нашей Арктике — это важнейшая и оборонная, и хозяйственная задача. Это будет, Лаврентий. А пока для тебя главная задача — обеспечить внедрение достижений потомков и в то же время соблюсти абсолютную секретность. Не допустить утечки информации — даже теоретически! Сурово спрашивай за это со своих, Лаврентий, и помни, что я так же спрошу с тебя!

От Советского Информбюро, 19 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 19 сентября наши войска вели бои с противником на северо-западной окраине Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.
На северо-западной окраине Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Н-ская часть отбила несколько атак противника и уничтожила 4 немецких танка, 3 противотанковых орудия и истребила свыше 200 гитлеровцев. Немцы неоднократно пытались захватить наши позиции, прикрывающие подступы к элеватору. Защитники Сталинграда гранатами уничтожили 6 танков, а затем в рукопашной схватке истребили 170 немецких солдат и офицеров. Противник был вынужден отступить.

Москва.  
Сергей Гаврилович Симонов был удивлен срочным вызовом в столицу, причем по линии не своего «родного» наркомата, а НКВД.
Здесь, в Саратове, куда завод был эвакуирован из Коврова, никто ничего не знал. Директор, увидев предписание, звонил кому-то в Москву, а затем, плотно закрыв дверь, сказал, что будто бы товарища Симонова хочет видеть сам нарком Берия, так что надо ехать, надо — и желаю вернуться скорее в нашу саратовскую глушь.
На память приходила всем здесь известная история пятилетней давности, когда на один завод директору так же пришел вызов в Москву. Директор прочел, закрылся в кабинете, принял стакан водки и выстрелил из браунинга себе в висок. Год был тридцать седьмой — и по закону руководителей, начиная с определенного ранга, не арестовывали на месте, а сначала вызывали и брали уже там. Ну а так хоть не тронут семью. После выяснилось, что вызывали его, чтоб наградить орденом «Знак Почета».
Но сейчас вроде не ежовские времена? И товарищ Берия, хотя Симонов с ним лично не встречался, был известен как человек вполне разумный, стремящийся сначала разобраться, а уж после… И исключительно в интересах дела! Так что надо ехать…
На вокзале Симонова встречали. Капитан ГБ, безошибочно узнавший Сергея Гавриловича среди выходящих пассажиров, шагнул навстречу, представился и сказал, что ему поручено отвезти в гостиницу — устраивайтесь, пообедайте, сегодня в восемнадцать ноль-ноль за вами заедут. И добавил: еще товарищ нарком очень рекомендовал вам познакомиться с вашими соседями, поскольку вам с ними работать.
— Какими соседями? — не понял Симонов.
— По номеру, — ответил капитан. — Один утром приехал, второго я час назад отвез.
Номер был четырехместный, комфортабельный, по довоенным меркам, наверное, очень дорогой. Молодой сержант с петлицами танкиста восседал на кровати, второй военный сидел на стуле за пододвинутым столиком, играли в шахматы. Увидев капитана, оба вскочили.
— Располагайтесь, отдыхайте, Сергей Гаврилович, — сказал капитан, — и знакомьтесь с товарищами. Можете рассказать им все о своем деле — как и они о своих. Потому что вам теперь вместе работать.
И вышел, козырнув.
Симонов представился: конструктор Ковровского оружейного завода, сейчас эвакуирован в Саратов, только что оттуда, по вызову, зачем, пока неизвестно.
— Сергей Гаврилович? — спросил танкист. — Погодите-ка… Так это вы — АВС-36?
Улыбнулся и протянул руку, представился:
— Сержант Калашников, Михаил Тимофеевич.
— Драгунов Евгений, — назвал себя второй.

В семь приехал все тот же капитан. Вечерняя Москва, большой дом на Лубянке, бесконечные коридоры, кабинет с высокой дубовой дверью.
— Здравствуйте, Сергей Гаврилович. Проходите, садитесь.
На арест не похоже…
— Ваша кандидатура была отобрана из всех советских оружейников для дела чрезвычайно важного для СССР и, безусловно, могущего повлиять на исход войны. Вы имеете право отказаться и в этом случае вернетесь в Саратов без всяких последствий, будете работать, как прежде. В случае же вашего согласия вы будете допущены к тайне «ОГВ» — особой государственной важности, — за разглашение которой последует суровая кара. Ваше решение?
«А что тут решать? Война же! Если можно сделать хоть что-то, чтобы она скорее завершилась нашей победой, то… Да и при отказе, слышал, Берия слово держит, но после ведь не забудется: „это тот, кто отказался тогда“. И решать, и судить будут совсем по-другому. К тому же раз меня выбрали — значит, сочли, что задача мне по силам? И как раз по оружейной части?»
— Я готов.
Берия встал, подошел к сейфу, достал большую, тщательно завернутую книгу, вернулся к столу.
— Хватит вам двух часов, чтобы прочесть? Вас отведут в кабинет рядом, где вам не помешает никто. И настоятельно прошу вас отнестись предельно серьезно. Это не шутка и не розыгрыш. Это — есть!
Слова были странными, но переспрашивать Сергей Гаврилович не решился. И понял их смысл, только когда открыл книгу. Черная обложка, золотое тиснение. «Болотин Д. История советского стрелкового оружия и патронов. М.: Полигон, 1995». ДЕВЯНОСТО ПЯТЫЙ???!!! Но… «Это есть… Не шутка, не розыгрыш». Слова самого наркома.
Профессиональный интерес взял верх, Сергей Гаврилович стал читать. Бегло пролистнул главу о пистолетах: это было ему малознакомо, он занимался пулеметами и автоматическими винтовками. Так же пролистнул главу о винтовках обычных. И начало — о самозарядных, останавливаясь лишь на сравнении фактов написанных с уже известными ему. Промежуточный патрон его заинтересовал — оружие выходило не только легче и с малой отдачей, но также и меньшая нагрузка на механизм существенно развязывала руки конструктору. Его разработают в следующем, сорок третьем. А какое оружие под него будет? Карабин СКС-45, Симонова — мой? Войсковые испытания на Первом Белорусском, в армию массово выпущен уже после войны. Был вытеснен автоматом Калашникова («лучшим оружием пехоты двадцатого века»), но долго еще оставался в войсках, у артиллеристов, зенитчиков, матросов. Калашников — уж не тот ли это сержант? Запирание ствола поворотом затвора, а не перекосом или личинкой-клином.
Отдельно — цветной рисунок. СКС, но измененный до неузнаваемости. Оптический прицел, приклад, похоже, с пружиной, как на ПТРД, удлиненный рожковый магазин, вторая рукоятка перед ним, отделка. Оружие для элитных стрелков?
А вот и Драгунов. Снайперская винтовка, похожая на увеличенную СВТ (и тут запирание поворотом, это в будущем самое распространенное?). Вообще, как мало изменилось стрелковое оружие за полвека: промежуточный патрон, затем уменьшенный калибр, еще возможная схема «буллпап», и механизм «трехчетверть автоматики», фиксированно очередь в два-три патрона — вот и все нововведения? Еще, конечно, технология, материалы, хотя про них тут не говорится ничего. И конечно, «умные» прицелы — для стрельбы ночью, на большое расстояние, даже с встроенным вычислителем. Это что же, из противотанкового ружья ПТРС его конструкции сделали снайперскую винтовку большой мощности? А что, у нее дальнобойность и меткость много больше, чем у мосинки. А «фиксированная очередь» у нас как-то не привилась, считалось достаточным умение стрелка просто отсекать два-три патрона коротким нажатием на спуск, но вот именно это «приговорило» мой СКС в пользу АК: оказалось, что в руках среднеподготовленного стрелка огонь короткими очередями заметно эффективнее одиночного. А пулеметы мои… Ни один так и не был принят. Жаль.
И тут Калашников! Его ПК — единый, назван одним из наиболее удачных этого класса. А ведь действительно, хорошая конструкция, ни убавить ни прибавить! Определенно, есть у него талант оружейника!
Противотанковые ружья сойдут со сцены еще до конца войны: уже не смогут брать толстую броню новых немецких танков. А для стрельбы по легкой бронетехнике и полевым укрытиям — пулемет КПВ под противотанковый патрон. Он же в зенитных установках.
Отдельная глава — про оружие спецназа, отличающееся от обычного, армейского. Автомат бесшумный, и совсем уж оригинально — автомат для стрельбы под водой.
Два часа пролетели незаметно…
— Ну, Сергей Гаврилович, что думаете?
— Откуда это?!
— Положим, это вам знать не обязательно. Эта книга — не все. Есть еще книги, чертежи — и сами образцы. Хотите посмотреть, потрогать руками?..
Коридор, железная дверь. В тамбуре за столом с телефоном сидит лейтенант ГБ, рядом — автоматчики. За дверью, в большой комнате, на столах блестят черно-матовым аккуратно разложенные стволы. «Калашниковы» — узнал Симонов — эти, АКМ, под патрон сорок третьего, а вон тот, с дульным набалдашником, это АК-74, под уменьшенный калибр. Вот СВД, рядом с ней — не знаю, но явно «буллпап», а вот пулемет ПК.
И — книги. Листы «синек», чертежи. Еще листы — напечатанные на стандартных страницах, удивительно четким шрифтом, со вставленными рисунками и схемами.
«Господи, когда же я успею все это прочесть? Разобрать, обследовать, изучить?»
— Вот это будет вашей самой первой задачей, Сергей Гаврилович. Самое слабое место в стрелковом вооружении РККА — это отсутствие пулемета, сравнимого с немецким MG-42. Вот этот пулемет, что перед вами, был принят на вооружение в шестидесятом и еще в двухтысячном считался одним из лучших в своем классе. Насколько возможно его скопировать и запустить в серию? Как мне сказали, на его ствол идет марка стали, которой у нас сейчас нет. Будет ли это большой помехой, или просто чуть ниже станет ресурс ствола?
— Товарищ нарком, я так быстро ответить не могу!
— Почему? Вам конструкция непонятна?
— Нет. Тут дело не в конструкции, а в материалах. А уже от них зависит технология. А от технологии — серия. Мы можем, конечно, просто воспроизвести эти образцы из нашей стали, но я тогда не могу дать гарантию, прежде всего за надежность и ресурс. Надо хотя бы спектрографом исследовать материал и подобрать аналоги из наших.
— Что вам для этого нужно?
— Моя лаборатория на заводе. Опытно-экспериментальный цех — больше загрузки на меня. Кое-какое оборудование — по возможности. И двое-трое помощников в штат. И могу я просить вас, товарищ нарком, поближе ознакомиться со всем этим?
— Не беспокойтесь, Сергей Гаврилович, все, что в этой комнате, отобрано как раз для того, чтобы отправиться с вами в Саратов. В помощники вам — те два будущих гения, с которыми вы уже знакомы. Завтра они получат предписание следовать с вами к новому месту службы. Ну а сейчас — едем!
— Куда, товарищ нарком?
Симонов осекся: этот вопрос здесь и сейчас был совершенно неуместен. Берия, однако, лишь улыбнулся и ответил:
— К тому, кто выше меня. Чтобы утвердить ваше назначение — окончательно.

— Ближайшие задачи вам уже поставлены, товарищ Симонов, это хорошо. Но как вы думаете, для чего вам рассказали главное, а не просто дали документы без даты и образец со сбитым клеймом, и приказали сделать такой же? Так я скажу, товарищ Симонов. Главной вашей задачей, очень надолго, станет изучить и оценить все достижения потомков в том, что касается стрелкового оружия. Оценить практически — зная нашу технологию, что можно и нужно внедрить. Этого не может сделать, пусть даже надежный и доверенный, человек, который не является конструктором. И этого не может сделать даже человек из будущего, не знающий нашего производства. Это можете сделать только вы! Для этого вам будут даны права заместителя наркома. Только настоятельно прошу, не старайтесь делать все сами! Контролируйте, координируйте — но не подменяйте собой! Не стесняйтесь, ставьте задачи товарищам Дегтяреву, Шпагину, Владимирову, всем! У вас есть уникальное знание — так старайтесь распорядиться им лучше! Единственно, чем придется заниматься конкретно вам, это единый пулемет. И то максимально загрузите ваших молодых помощников. Если они так гениальны в том времени, то, надеюсь, не будут лишними и для вас! Для них же это будет хорошая школа: научите их всему, что знаете и умеете, ограните бриллианты их таланта. Но в тайну их не посвящать! Ни их, ни вообще кого-либо другого без дозволения товарища Берии и моего одобрения!
«Вот попал, как кур в ощип! — подумал Симонов. — Эти двое, судя по их будущим успехам, не могут не быть лидерами. Как бы не передрались. Пока молодые, я с ними справлюсь, но позже их непременно надо будут разогнать по своим КБ. Двум, а со мной трем медведям в одной берлоге… Хотя пока они еще медвежата, ну а когда вырастут, закончится война».
— Мы всячески поможем, — продолжил Сталин, — есть мнение отдать товарищу Симонову весь экспериментальный цех. А когда новый пулемет будет готов к нашей технологии, то, возможно, все производство. Или расширить — авиации ковровское оружие тоже нужно. Список оборудования — это к товарищу Берии, в рабочем порядке, что можем, дадим. Также, товарищ Берия, организуйте, чтобы товарищу Симонову никто не мешал! Всю информацию, образцы и документы вам передадим. Только, надеюсь, вам понятна степень секретности? Для всех это будет… ну пусть, добытое нашей разведкой. Ну а кто будет излишне любопытствовать, задавать ненужные вопросы… товарищ Берия, вы меня поняли?
— Так точно, товарищ Сталин! От НКВД к товарищу Симонову будут прикреплены люди, которые на месте все обеспечат — и секретность, и безопасность. Естественно, Саратовское управление ГБ тоже получит от меня указания.
— Видите, товарищ Симонов, за вами лишь работа, результат. РККА очень нужен пулемет, и чем раньше, тем лучше. Это дело будет под нашим контролем. Могу еще подсказать как временную мэру… я ведь тоже эту книгу прочел, и очень внимательно! В сорок шестом будет принят на вооружение пулемет Дегтярева с ленточным питанием — по сути, измененный ДП, модернизированный в сорок четвертом, всего лишь с вставным блоком питания вместо диска. Если сделать к нему станок — подумайте, кому поручить эту задачу! — то получится неплохая, а главное, быстрая и дешевая временная замена, пока не подоспеет ваш пулемет. Озадачьте Дегтярева. Что там у него с переносом возвратно-боевой пружины? Желательно также специальную ручку на стволе для быстрой замены, по типу ПК. Ну, не мне вас учить, как конструировать оружие! Мы все очень надеемся на вас, товарищ Симонов, — страна, армия, народ. Так не обманите же наших надежд!

От Советского Информбюро, 20 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 20 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах существенных изменений не произошло.
В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои, часто переходившие в рукопашные схватки. Наши части очистили от противника еще несколько улиц. Большой урон нанесли врагу бойцы Н-ской стрелковой части. По неполным данным, они уничтожили до двух батальонов немецкой пехоты, 5 танков, 43 автомашины и 38 повозок с боеприпасами. Часть, где командиром тов. Чекалов, в упорном бою с неприятелем уничтожила 6 немецких танков и истребила более роты гитлеровцев.
В районе Синявина продолжаются бои, в ходе которых враг несет большие потери. Только на одном участке нашей артиллерией за два дня разрушено 53 немецких блиндажа, 13 дзотов, уничтожено 10 танков (5 из них были зарыты в землю), 13 орудий разного калибра и истреблено до 800 немецких солдат и офицеров. Противник подтянул резервы и оказывает упорное сопротивление.

Москва. Кабинет наркома внутренних дел.  
— Товарищ нарком, гражданин Нудельман доставлен.
— Доставлен — примем… Здравствуйте, Александр Эмильевич. Что ж вы так… Вам возможность работать предоставили? Пушка НС-37 — это, бесспорно, большой ваш успех и заслуга, вполне достаточный, чтобы о прежнем забыть. Ан нет, не успокоились вы, записки пишете ответственным товарищам, весьма занятым, между прочим. А они, ваши бумажки, к нам с резолюцией: бывший пособник врага народа Таубина продолжает лелеять вредительские замыслы, настаивая на выпуске откровенно плохого оружия, гранатомета АГ-2: мол, разберитесь и примите меры. Так примем?
— Товарищ народный комиссар…
— Может называть меня по имени-отчеству. Я вам не начальство, я разобраться хочу в вопросе. Куда эти бумажки деть? В макулатуру, или дать ход?
— Лаврентий Павлович, я совсем не предлагал выпускать ту самую модель, и это легко можно увидеть из текста моей докладной записки. Но, оставаясь твердо убежденным, что оружие такого класса абсолютно необходимо РККА, я считаю, что полное прекращение всех работ по нему было бы ошибкой, которая будет стоить нашим бойцам лишней крови. Именно это я предлагал — оставить тему в плане ОКБ-16, сохранив финансирование и выделение ресурсов. Разумеется, не в ущерб основной работе. Я прикинул: у нас есть некоторый резерв.
— Так-так… вот что пишут о вашем изделии: «многочисленные конструктивные недоработки; низкая живучесть его отдельных деталей; многочисленные задержки во время стрельбы, возникавшие по вине автоматики в усложненных условиях работы. Большая стоимость изделия. Высокая требовательность к подготовке личного состава — надежно эксплуатировать данный образец не смог бы не только обычный призывник РККА сорок первого года, но и… гм… намного более подготовленный солдат».
— Лаврентий Павлович, эти недостатки хорошо известны в ОКБ-16. Однако позволю возразить, что гранатомет успешно проходил войсковые испытания на бронекатере Днепровской флотилии, в 90-й дивизии Ленинградского военного округа и, наконец, в частях НКВД на Дальнем Востоке. Да, выявлены отдельные недостатки, над их устранениями велась работа. В новой, усовершенствованной модели…
— Знаете, Александр Эмильевич, был такой человек, Курчевский, который после каждого провала точно так же клялся, что вот следующая модель будет выше всех похвал. Вы знаете, чем он кончил? А вы считали, какой вред он нанес нашей обороноспособности, да еще перед войной? Сколько ресурса и времени ушло на тысячи его «шедевров», годных лишь в металлолом? Государство не может позволить себе щедро оплачивать творческий поиск, пусть даже и очень талантливых личностей, не получая за это ничего. Вы можете поручиться, что в следующей модели, предъявленной в названный вами срок, вы добьетесь результата? Если нет, то эта бумажка сейчас же отправится в корзину, а вы работайте, как раньше, но навсегда забудьте о каких-то гранатометах. Если да, то вам дадут такую возможность. Но если не справитесь, то уж не взыщите. Выбирайте сами свой путь. Итак, что?
— Я выбираю… Да, товарищ нарком.
— Почему? Вы понимаете, что вполне можете отправиться вслед за Таубиным?
— Я думаю о наших бойцах, которые на фронте тоже рискуют жизнью. А могли бы — меньше, будь у них лучшее оружие. Это и моя война, Лаврентий Павлович. Позвольте и мне исполнить свой долг.
«Убежденный, — подумал Берия, вспоминая биографию Нудельмана в той истории. — Будет возглавлять свое ОКБ-16 еще пятьдесят лет. С его чертежей пойдут авиапушки для реактивных истребителей, о которых мы сейчас не можем и мечтать. И „Стрелы“ — пехотные ракеты против самолетов, тоже будут его. Интересно, в той истории, при этой беседе, меня и его, какое решение я принял там? Но я знаю и другое: АГ-3 так и не появился. Значит, или этого разговора не было вовсе, или там он сказал „нет“. И в любом случае потерять такую голову, такого конструктора будет большой потерей для СССР. И в этой войне, и в той, третьей, несостоявшейся».
— Я вам делаю встречное предложение, Александр Эмильевич, которое вы, надеюсь, примете. Что вы скажете про это?
Описание гранатомета АГС-17, «Пламя». Чертежи, схемы, фотографии. Описание патрона. Наставление по эксплуатации. Наставление по боевому применению. Хорош все же поиск информации у потомков. Меньше чем за час, узнав о предстоящей беседе, быстро найти нужное, распечатать, скопировать, скомпоновать. И сделать это самому, не посвящая лишних.
— Я верю, Александр Эмильевич, в ваш талант. И ценю вашу уверенность. Однако же улучшенного АГ-2 пока еще нет в природе. А это вот — было. И стреляло. Работало отлично, без нареканий.
— Откуда это?
— А вот об этом, Александр Эмильевич, вы никогда спрашивать не будете. Потому что никто вам не ответит. Создатели этого великолепного оружия были вредительски уничтожены врагом народа Ежовым вместе со всеми материалами, кроме сохранившихся, очень немногих. Так как, беретесь?
«При том что с тебя снимется ответственность, если не сумеешь, — подумал Берия. — Год принятия на вооружение — семьдесят первый, двадцать девять лет тому вперед. Может быть, с нашим производством, из наших материалов задача не имеет решения вообще. Но попытаться стоит. Так что тебя никто не будет винить — но тебе лучше пока об этом не знать, чтоб стимулировало».
— Я берусь. Конструкция выглядит достаточно проработанной. Явно мастер проектировал. Я… его знал?
«Не знал, — подумал Берия. — Корняков Александр Федорович, других данных нет, ни биографии, ни даже года рождения. Может, он малец еще, а может, уже в армии. Если так, надеюсь, в нашей, уже измененной истории он останется жив».
— Нет. Этого человека вы знать никак не могли. Надеюсь, вы понимаете, что основную задачу ОКБ, вооружения для наших ВВС, с вас никто не снимает? Справитесь? Может быть, вам люди нужны, оборудование?
— Ну, если только помещение побольше. Да, и из оборудования кое-что. Если еще немного людей, а то бывает, нам своими руками делать образцы приходится, и даже хозработами заниматься — совсем великолепно.
«Одессит! — подумал Берия. — Своего не упустит никогда».
— Заявку, пожалуйста, со списком — что, в каких количествах, в какой срок. Проследим, чтоб выделили. Еще что-нибудь?
— А… от тех, кто делал вот это, осталось еще что-нибудь?
— А вы уверены, что сейчас это вам чем-то поможет? Конкретно в этой поставленной и далеко не легкой задаче? Хотя у вас перед всеми другими конструкторами есть одно очень серьезное преимущество.
— Какое же? Куда мне равняться с такими, как Федоров, Дегтярев.
«И этот туда же, — подумал Берия. — Если б не прокол тогда с Таубиным, на месте Симонова должен был бы быть ты. Но — нельзя. И коллеги не поймут, те же маститые „мэтры“, если ты будешь им задачи ставить с правами замнаркома. И что еще серьезнее, товарищ Сталин не одобрит. Так что не быть тебе посвященным в тайну, но на своем месте ты точно сможешь больше потянуть. Особенно при поддержке».
— Высшее образование. Мне кажется, вы сами не понимаете, насколько это важно. К примеру, опытный старый рабочий легко может заткнуть за пояс молодого инженера. Он «на глаз» знает, что в данной печке при данном режиме данная сталь должна иметь такой цвет, а если не имеет, то надо проверять то-то и то-то. А если заменить печку, сталь или режим обработки? Что будет делать даже очень хороший практик без теоретической базы? Не понимаете? Хорошо, объясняю подробно, что я от вас хочу. Отчего-то вы, конструктора, сочиняя, совсем не думаете о технологии. К чему, если высококвалифицированные рабочие КБ вручную сделают опытную партию? А потом понять не можем, отчего это цена зашкаливает и массовый брак идет. Например, у ППД коробка цилиндрическая, но точить ее на токарном станке или взять готовую трубу нельзя: воедино с коробкой сделан целик — прямоугольное «седло» на цилиндре. Значит, помимо токарных, еще и фрезеровка — лишние станко-часы, повышение стоимости. Отчего так сложилось? А подумайте, отчего мосинка требует больше человеко-часов, чем ППШ? Полвека назад станков было мало, и они были дороги, зато рабочих рук много, и дешевых, — и образцы, спроектированные тогда, изготовлялись соответственно, напильник и тиски. И что еще важнее, никто не задумывался об объемах — когда в короткий срок требуются миллионы штук. Во всем мире это поняли лишь после той войны и стали думать о технологии: не просто гениальная конструкция, но и требующая минимальное число операций. Но у нас — Гражданская, разруха, кадры растеряли. Перед самой войной лишь выправились: станков, как и подготовленных рабочих, стало достаточно. А вот образцов — нет. И сейчас лишь начали понимать, что еще при техзадании надо требовать не одни ТТХ, но чтобы оружие было технологичное, дешевое, с минимумом дефицитных материалов.
«Как смотрит! Сейчас, ей-богу, рот откроет в удивлении, — подумал Берия. — Не ожидал услышать такое от меня, здесь! Что ж, это прибавит ему уважения к руководству».
— Так что, Александр Эмильевич, учтите это. И учитесь у Грабина. Вот он первым, насколько мне известно, в штат КБ технологов ввел. Добившись, между прочим, увеличения выпуска пушек в разы — с тем же оборудованием и людьми. Создавайте не просто оружие, а оружие нового поколения, считая, что малая стоимость столь же важна, как, к примеру, дальнобойность и скорострельность: это означает больший тираж, два, три, десять штук на фронт — вместо одной.
«Доверительности прибавим. Вроде как коллеги. Мне от него результат нужен, а не страх».
— Александр Эмильевич, неужели вы не знали, что когда-то я был инженером? Диплом защитил в девятнадцатом. Мечтал строить, а вышло — вот, работаю в органах.
— Я понял, Лаврентий Павлович. Но… все-таки еще что-нибудь есть?
«Вот так, — подумал Берия, — к ним по-хорошему, а они сразу на шею. А впрочем, почему бы и нет?»
— Есть. Александр Эмильевич. Для начала — вот это.
«Наставление» по пулемету Корд-12,7. Единый пулемет, но крупного калибра.
— И — задача, которую придется решать всем нашим оружейникам через год-два.
Фотография. Немецкие солдаты со «штурмгеверами» (сделана вообще-то в Будапеште в сорок пятом, но это сейчас указывать совсем необязательно).
— Вы знаете, Александр Эмильевич, что сейчас в вооружении пехоты всех стран есть серьезная брешь. Винтовки дальнобойные, но не скорострельные, да и эффективность винтовочного огня на дальности метров в пятьсот невелика. Пистолет-пулеметы бесполезны на дистанции свыше двухсот метров. Пулеметы сравнительно малочисленны, один на отделение. Как известно, стандартная тактика немецкой пехоты строится именно вокруг пулемета. А теперь представьте, что будет, если все пехотинцы врага будут вооружены таким вот автоматическим оружием, стреляющим по-пулеметному, на большую дальность? Крымскую помните? Как англичане из штуцеров наших безнаказанно расстреливали?
— Простите, Лаврентий Павлович! Технически невозможно сделать такое оружие. Или оно будет слишком тяжелым, как американская винтовка Браунинга девятнадцатого года, по сути, ручной пулемет, девять килограммов! Или ненадежным, как наши АВС и СВТ, переделанные под автоматику: греется ствол, ломаются механизмы. Как немцы сумели это обойти?
— Вашими бы устами да мед пить, Александр Эмильевич. И если что-то не по вашему пониманию, так уже и быть не может. Не один — целых два пути есть. Первый — это новый патрон, меньше винтовочного, но крупнее пистолетного, на два километра им не стрелять, но на восемьсот-тысячу метров вполне. Именно так у немцев. И у нас — тоже.
Берия встал и достал откуда-то АКМ (принесенный в кабинет как раз для этой встречи).
— Вот, Александр Эмильевич, наш будущий ответ. Разбирается, вот так… Видите, как прост, любой призывник деревенский за час освоит, и никакого газового регулятора, как у СВТ. А вот патрон — ни то ни се. А в войну на новый патрон переходить — чревато. Оттого и немцы пока вооружают вот этим не всю пехоту, а лишь особо элитные подразделения. Но если они решатся массово, тогда придется и нам.
«Вообще-то это случится в сорок четвертом, осенью, — подумал Берия, — и, если верить нашим гостям, не окажет особого влияния на ход войны. Но тебе, опять же, лучше этого не знать. Чтоб понял: тут не железки одни твои, но и большая политика. И еще больше впечатлился».
— Второй путь — проще и сложнее одновременно. Проще тем, что патрон новый не нужен. Сложнее — что готового оружия нет. Только это вот и осталось.
Снова бумаги — рисунки, чертежи, фото. Система Барышева — совершенно оригинальный, полусвободный затвор, гасящий энергию отдачи. Автомат под стандартный винтовочный трехлинейный патрон. Ручной пулемет — калибра 12,7 мм. Автоматический гранатомет 30 мм — на сошке, как ручник, и позволяющий стрелять очередями стоя и с бедра! Россия, 90-е годы, модель так и не была принята на вооружение, хотя все положенные испытания прошла. Была запущена в производство, но не у нас, а в Чехии, экспортировалась в другие страны («Вот суки! — мысленно выругался Берия. — Расстрелять или сгноить в лагерях, за такое!»). Чертежи, схемы, подробное описание.
Судя по реакции Нудельмана, тот оценил. Так и впился глазами.
— Я могу… это забрать?
— Для вас же приготовлено. Только не обессудьте, Александр Эмильевич, вам вот так отдать не могу. Это же «сов. секретно». Мой фельдъегерь повезет с охраной на адрес вашего ОКБ-16.
«Вот юмор будет, — подумал Берия, — если „лучший в мире автомат“ здесь так и не родится. И вместо АК будет АБ-47, вернее, уже АН-47! Или не сорок семь, а раньше?»
Берия помнил о Симонове и двух его гениях. Но также знал правило — не класть все яйца в одну корзину.
Пусть тоже поработает на «Рассвет» — без посвящения пока. А дальше — будем посмотреть. Если Симонов не справится.

Из предисловия к роману А. И. Солженицына «Шарашкина контора». Альт-история, 1976 (Нью-Йорк). 
Я не понимаю русский народ!
Рабство существовало всегда. Тысячи лет назад дикие люди поняли, что чем убивать и пожирать пленников, выгоднее заставлять их работать на себя. Но ни египетским фараонам, ни римским императорам не удалось вывести породу рабов, которая трудилась бы на своих угнетателей с упоением и энтузиазмом! А вот Сталину и большевикам это удалось.
Этого не может понять европеец. В странах цивилизованных арестант может трудиться в каменоломне — но не в конструкторском бюро. Причина проста: если выработка каторжанина легко поддается учету, и нерадивость тут же может быть наказана, то как учесть труд умственный, творческий, свободный по самой своей природе?
В России — все иначе. Существуют особые заведения тюремного типа, вроде английских «работных домов» прошлого века, где ученые, инженеры трудятся на благо власти, бросившей их в неволю. Лишенные самого главного, что нужно человеку, — свободы! — они находят СЧАСТЬЕ в самой исступленной работе на своих господ! Это непостижимо, — чтобы понять такое, надо самому ходить на голове!
Причем эти несчастные не просто работают, а создают оружие, которым эта бесчеловечная система грозит захватить весь мир! Они просто не знают, что можно жить иначе, — требовать к себе достойного уважения и оплаты своего труда. Патентное право, защита интеллектуальной собственности — святое в Европе и Америке — совершенно неизвестно в России! Рабы, не знающие свободы и искренне считающие, что так должно быть! Готовые воевать за угнетающую их власть, не щадя себя! Совершенно не осознающие ценности своей собственной жизни.
Я понимаю свой долг перед обществом, страной: никто не вправе посягать на мою свободу, и мне, как человеку, обязаны обеспечить права — на жизнь, безопасность; и мне обязаны также обеспечить достойное содержание. Тогда я готов заключить с этой страной, обществом честный контракт, где будет скрупулезно и однозначно прописано, что должен я и что должны мне. Со мной согласится любой цивилизованный человек — но не русский! У них превыше всего ценится «выполнение своего долга» перед Отечеством. И никто не задает себе вопрос: а что такого сделало мне Отечество, что я перед ним в долгу на всю свою жизнь?
Я призываю цивилизованный, демократический мир: будьте милосердны. Не повторите ошибок Гитлера — в случае войны на истребление, как ни парадоксально, несвобода русских становится их силой, источником их невероятного сопротивления. Будьте добры и щедры к тем, кто разделяет идеи свободного мира, — воюйте лишь с теми, кто упорствует в праве оставаться рабом. Воюйте с русскими не оружием, а пропагандой, показывайте им преимущества западной свободы, а объявив войну, ни в коем случае не называйте врагом РУССКИХ, а лишь ТЕХ, КТО ПРИВЕРЖЕН РУССКОЙ ИДЕЕ! Даже если таких — девять из десяти. Пусть умрут эти девять — чтоб один жил наконец в свободе.
Я люблю Россию — но не русских, сегодня живущих в ней.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Москва. Кремль.  
Эти пятеро лет через тридцать станут легендой. А пока еще не седобородые корифеи, лет им в среднем по сорок, мои ровесники. Робко входят в кабинет, где я уже сижу рядом с Берией.
Начальника конструкторского бюро Балтийского завода Базилевского и одного из конструкторов ЦКБ-18 (знаменитого в будущем «Рубина») Перегудова только вчера сумели вывезти самолетом из блокадного Ленинграда, директор Уральского Химмаша Доллежаль был срочно вызван из Свердловска, начальник Броневой лаборатории Курчатов прибыл из Казани, а профессора Александрова выдернули аж из нефтепорта Сталинграда, где он руководил размагничиванием ходящих по Волге судов и барж от немецких магнитных мин.
Они совсем разные, эти люди, создавшие в том будущем, которого уже не будет, и ядерный меч, и подводный щит страны.
Добродушный, в вечно расстегнутом, даже сейчас, пиджаке, массивный здоровяк Александров.
Высокий, тощий, с ввалившимися от хронического недоедания щеками, застегнутый на все пуговицы, прямой, как шпага, Базилевский.
Круглолицый, невысокий, выглядевший на первый взгляд простоватым, но хитрым крестьянином, курносый Доллежаль.
Хоть и изрядно похудевший, но по-прежнему типичный «морячок-красавчик» Перегудов, начинавший еще на дореволюционных «Барсах».
Пока не отпустивший своей знаменитой бороды, тонкий, интеллигентный, с вытянувшимся от недавней болезни лицом Курчатов…
Осматриваются. Наверное, все им кажется странным. И этот внезапный вызов — по линии не своих наркоматов, а НКВД. И в таком случае, отчего не Лубянка, а Кремль? Отчего, кроме самого грозного наркома, загадочно поблескивающего своим пенсне, здесь же присутствуют трое незнакомых моряков и старший майор НКВД? Что за странный аппарат на отдельном столике, от которого за штору у стены тянутся провода?
Берия начал:
— Проходите, товарищи, садитесь. Вы все дали подписку о неразглашении тайны особой государственной важности. Никто не передумал? А то после выхода из этого кабинета вы станете секретоносителями высшего уровня со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и нехорошими, вроде постоянной охраны и отсутствием контактов с иностранцами.
— Нет, нет, — дружно забормотали вошедшие, а будущий президент Академии наук даже замотал испуганно головой. Люди они были непростые, и их научный нюх прямо-таки кричал о присутствии здесь настоящей ТАЙНЫ.
— В таком случае, товарищи, располагайтесь поудобнее. Сейчас вам будет показан фильм — или прочитана лекция, иллюстрированная киноматериалами. Возможно, кому-то из вас что-то уже знакомо — чисто теоретически. Однако же итогом нашей сегодняшней встречи должен стать абсолютно реальный результат. Начинайте!
Раздвинулись шторы, и заинтересованным взглядам предстала плазменная панель, со всеми предосторожностями доставленная из кают-компании «Воронежа». Совсем как в романе Беляева «Чудесное око», вышедшем еще в тридцать пятом (там был экран еще большего размера). Ноутбук, с которого управлял процессом Серега Сирый, привлек внимание гораздо меньшее — издали казался обычный пультом с кнопками, видели мы такие!
Идея пришла в голову Григорьичу, с его опытом «акулы капитализма», а значит, всяких там показов и презентаций. Сделать не просто доклад, а иллюстрировать его видеоматериалом, да и просто рисунками, схемами, чертежами — но не на бумаге, а на экране. Продумать сценарий во избежание утомления аудитории, чтобы больше внимания сохранили и ясные головы к концу. Берию это удивило (это кто ж тут посмеет утомиться настолько, что будет плохо слушать?), но он не препятствовал процессу, а помог все организовать (что было, вероятно, непросто, так как плазму Сталин успел забрать в свой кабинет). Надо полагать, Лаврентий Палыч до того уже прочел материалы из нашей «атомной папки», так как в процессе творчества давал указания вполне по делу. Впрочем, не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кого и в этой реальности поставят на атомный проект.
Часть, или серия, номер один. В большинстве своем неподвижные кадры — рисунки и схемы.
И Серегин голос за кадром, рассказывающий, что такое реакция деления урана. Тридцать восьмой год — ведь уже ясно было в Европе, что вот-вот начнется! А умники из разных стран и разных лагерей, которые вот-вот сойдутся в битве, занимались чистой наукой. Кюри во Франции, Лиза Майстнер в Австрии (бежала потом в Швецию), Ганн и Штрассман в Германии, Нильс Бор и Отто Фриш в Дании, Энрико Ферми в Италии — кто-то поставил первичный опыт, кто-то дал ценные коррективы, кто-то проверил, уточнил, истолковал, сделал доклад. Интернет-сообщество, ей-богу, только без самого Интернета, где все знали друг друга и считали долгом поделиться интересными новостями. И что еще любопытнее, никому из политиков и военных не приходило в голову это запрещать, поскольку теоретическая физика считалась тогда «чистой наукой», абсолютно безобидной, не имеющей особого практического значения!
Ведь еще летом тридцать восьмого никто, даже из светил, не подозревал, что атом может распадаться! Про устройство атомного ядра уже знали, но считалось, что при обстреле его нейтронами эти частицы будут лишь захватываться им, превращая элемент в следующий по таблице Менделеева. Кюри «обстреливают» уран, но никто не может разобраться, что получили в итоге, считая за результат «трансурановый» элемент. Это сумел понять, а главное, обосновать и доказать Отто Ганн, опубликовавший выводы 22 декабря 1938 года, за девять месяцев до начала войны! Майер и Фриш повторяют опыт в лаборатории Нильса Бора. 26 января 1939 года в Вашингтоне Бор делает подробный доклад на конференции. Вдохновленные им, команда из Жюлио-Кюри, Хабмана и Коварски во Франции в марте делают уже количественные расчеты. Поднимается такой шум, что обращают внимание уже Те, Кто Надо. В апреле в Германии проходит правительственное совещание по данной проблеме, где Отто Гану высказывается «крайнее неудовольствие», что он не сохранил открытие в тайне, а раструбил по всему миру. Присоединяются и военные. Первая «атомная команда» была создана в Германии летом тридцать девятого, еще до войны, под руководством генерала Беклера, что из управления вооружений. Причем о существовании ее и мерах секретности тут же стало известно за границей — орднунг, блин! Секреты хранить не умеют, козлы тупые! Ведь именно этот факт, «что немцы УЖЕ работают», был одним из главных аргументов в пользу американского «Манхэттена»!
А что бы было, если бы история промедлила буквально чуть-чуть, на девять месяцев?! Когда война УЖЕ началась, и господа ученые, возможно, отвлеклись бы от исследований, и не могло быть такого обмена информацией, и даже сделанное где-то кем-то открытие уже не вызвало бы такого резонанса, такого шума? Ведь все реально могло замереть на время войны, а в мирное время никто не дал бы миллиардов неизвестно на что! И жили бы мы, очень может быть, в мире с компьютерами и ракетами — но безъядерном. Но «история не знает сослагательного наклонения». Или все ж знает — ведь мы здесь?
Но факт был уже очевиден и понят всеми. Из малого количества урана можно получить невообразимо огромную энергию.
Конец первой серии. Курчатов с Александровым, кажется, скучают. Ну да, надо полагать, многие из этих фактов им уже известны. А Базилевский с Перегудовым, похоже, недоумевают — мы-то здесь зачем? Но явно показывать, кто о чем думает, никто не смеет.
Вторая серия. Тут уже больше видеороликов. Кадры хроники (и нарезка из наших фильмов). Первый реактор Ферми под чикагским стадионом. Лос-Аламос — и первый в истории ядерный гриб. Схемы урановой бомбы, схемы реактора. Американская подводная лодка «Наутилус» на ходу в море — в реальности заложенная в пятьдесят втором. И в завершение — сцены атолла Бикини. Корабли в бухте — линкоры, авианосцы, крейсера. Вспышка — и светящийся шар, поглощающий их, совсем маленькие, как игрушки. После Победы, когда все это станет историей, кто-то из товарищей ученых, наверное, очень удивится, когда сопоставит события, намного более поздние, чем кадры, показанные им в сорок втором. А если он когда-нибудь, в преклонных годах, даст интервью какому-нибудь журналу, вроде «Тайн XX века», возникнет очередная загадка, о которую начнут ломать перья борзописцы. Но это будет потом, сейчас же, в войну, никто не усомнится в достоверности сведений, якобы добытых нашей разведкой.
— Фантастика, — тихо говорит Александров, — комбинированные съемки, как «Космический рейс».
Кинофантастика в то время? Хотя смутно помню, был такой роман то ли у Беляева, то ли у кого-то еще. И вроде фильм по нему — еще черно-белый, с куклами и макетами — о полете нашей ракеты на Венеру.
— Да нет, товарищи, не фантастика! Это все — есть!
Сталин сидит в заднем ряду. Как и когда вошел? Вид у «товарищей ученых»…
— Сидите, сидите!
Он проходит, занимает место в «президиуме», рядом с Берией.
— Продолжайте, товарищи. Третья серия?
На экране — наш «Воронеж». Или кадры из видеороликов про атомарины «проект 949». Фото «Воронежа» с самолета, рядом, для масштаба, эсминцы, К-22, Щ-422. И «Шеер».
— Это и есть К-25, ставшая уже знаменитой, — говорит Сталин, — о подвигах ее вы слышали уже в сообщениях Совинформбюро, но, смею заверить, не все. Она стоит сейчас в Молотовске, куда вы очень скоро отправитесь. Увидите ее вблизи, осмотрите изнутри, может, даже выйдете на ней в море, чтобы убедиться, что это не фантастика! И эта лодка ходит на атомной энергии. Надеюсь, вам, товарищи, не надо объяснять, что значит для корабля иметь такой вот «котел», не нуждающийся ни в атмосферном воздухе, ни в запасах топлива — однократной его заправки хватает, чтобы корабль ходил годы, не заходя в порт!
«Это он загнул, — думаю я, — техобслуживание никто не отменял. И что будет с „Воронежем“, когда он выслужит все сроки? Дай бог, чтобы уже создали Атоммаш!» Но, естественно, молчу — не поправлять же Вождя?
— Да, эта подлодка оснащена, товарищ Базилевский, единым двигателем, который работает, товарищи Курчатов и Александров, на основе энергии, выделяемой при цепной реакции распада атомов урана 235. Кроме того, на борту К-25 находятся восемь зарядов уникальной силы: две боеголовки для торпед мощностью, эквивалентной двадцати тысячам тонн тротила, на основе реакции распада элемента плутоний 239, и шесть боеголовок ракет мощностью по пятьсот тысяч тонн тротила, использующие энергию синтеза легких элементов. Вы видели, товарищи, что будет от этого с целой эскадрой! А вот ее командир, товарищ Лазарев, и инженер-механик, товарищ Сирый, и военком, товарищ Елезаров.
Вид у «товарищей ученых» окончательно ошалевший. Сомневаться в словах самого товарища Сталина? Но ведь начнут, обязательно. Почему обо всем этом никому не известно? За четыре года всего такой размах?
— К сожалению, у нас есть только этот корабль, обученный экипаж и некоторое количество документов. Так вышло, что товарищам пришлось уходить в крайней спешке, забирая с собой все. А там не осталось никого и ничего. Так что состояние дел у рейха, Англии и Америки соответствует тому, что вам показано. У них — лишь работы с пока не очевидным для них результатом. У нас есть великолепный результат, но мы не можем сейчас его воспроизвести. История этого корабля есть тайна Особой Государственной Важности Советского Союза — и товарищи моряки не ответят на ваши вопросы без моего на то дозволения! Вам также не советую задавать их во избежание последствий. Зато вам будет доступна вся информация по конструкции самого корабля, его реактора, его оружия. Есть мнение, что необходимо создать в Молотовске отечественную судостроительную базу для нашего атомного флота. Потому ваша первая задача — просто оценить, сколько на это потребуется сил, средств и времени. Возможно, мы не успеем до завершения войны. Не страшно — атомный флот понадобится нам после, году к пятидесятому. Противостояния капитализма и социализма никто ведь не отменял? По вашей части, товарищи Базилевский и Перегудов. При строительстве данного корабля использован сборочно-секционный метод, когда целые куски, «заплатки» корпуса делаются на многочисленных предприятиях, даже вдали от моря, а на верфи лишь собираются, что дает огромное ускорение периода постройки. На американских верфях именно так строят транспорты, танкеры и даже авианосцы, когда от закладки до спуска проходят не годы и месяцы, а недели! А в Германии этот метод сейчас широко внедряется в строительстве субмарин. Лишь мы отстаем, и это абсолютно недопустимо! Однако же метод требует намного более высокой культуры производства, и особенно качества сварки. Тут можно подключить товарищей с Уралмаша — он сейчас, помимо всего прочего, выпускает тяжелые и средние танки, осваивая автоматическую сварку корпусов и башен по методу Патона. Изучайте, развивайте, отрабатывайте эту технологию — она будет очень востребована при строительстве кораблей! По вашей части, товарищи Курчатов и Александров. Вам надлежит проанализировать, чего не хватает нам, чтобы сделать реактор и оружие. Какие технологии потребуются, материалы, оборудование, кадры? В какие сроки это возможно? Ясно, что пока «все для фронта, для победы», но Правительству СССР надо знать, сколько новый проект отвлечет сил и средств? По возвращении из Молотовска жду от вашей комиссии подробный доклад, чтобы принять решение. Чисто техническое — потому что политически и стратегически оно уже принято. Атоммашу — быть! Вот так, товарищи. Вопросы есть?
Будущие звезды советской науки отрицательно замотали головами.
«Вот, зарядили товарищей ученых! — подумал я. — А так как наш мозг устроен таким образом, что вопросов без ответов не терпит, то все неизвестное придумают сами. Приключения в стиле Беляева или Шпанова — про сумасшедшего гения, открывшего все в одиночку, акул капитализма, борьбу пролетариата, нашу разведку, создание тайной лаборатории и верфи, постройку суперсубмарины, козни врагов — и в завершение исход в море, а за кормой — гриб взрыва, уничтожившего верфь. Что ж, будем поддерживать. Пока».
— Тогда вы свободны, а вас, товарищи командиры, я попрошу остаться.
«Берия успел уже сериал про Штирлица посмотреть? Или просто слова совпали?»
— Вы, надеюсь, понимаете, что о политике даже с этими товарищами говорить не стоит? А уж тем более о вашей главной тайне?
Сталин, стоявший рядом, одобрительно кивнул.
— Только с особого дозволения. Лично моего. Подумайте, насколько секретна сейчас, скажем, дата смерти Рузвельта. Так что наши гении все должны понять правильно. А кто не поймет — отправляйте прямо к товарищу Берии. У вас вопросы есть?
— Только один, товарищ Сталин. Они все же гении. Рано или поздно поймут, что тут что-то не так. Особенно на борту — там же все, даже в мелочах, не из этого времени! С другой стороны, и не выиграем мы на секретности практически ничего. А вот мешать будет сильно.
— Вы подвергаете сомнению мнение правительства СССР, товарищ Лазарев?
— Никак нет, товарищ Сталин. Просто смею заметить, что они все равно будут думать над непонятным, ведь это не запретить. А значит, попусту будут тратить время и «ресурс» своего мозга. Также ясно, что экипажу придется при них быть настороже, чтоб слова лишнего не произнести. А при несении боевой вахты это повышает вероятность, что кто-то не тот кран откроет. Наконец, биографии всех этих пятерых известны. Никто из них не предаст. Никто не был замечен в разглашении чего-то, хотя были в будущем допущены ко многим тайнам. И они хранили их даже от своих близких и друзей.
— Так, может, следовало их посвятить сейчас?
— Пожалуй, что нет. Для первого раза достаточно. Шок будет, если все сразу. А вот на лодке вопрос встанет обязательно. После первого же осмотра корабля.
— Что ж, если так… Товарищ Берия, товарищ Кириллов, я разрешаю, если возникнет необходимость, открыть тайну этим пятерым. Но в дальнейшем вы, товарищ Берия, курируете и координируете все. Справились же вы в той истории с атомным проектом? Однако всех новых посвящать исключительно с моего одобрения, и никак иначе! Значит, товарищ Лазарев, если кто-то еще окажется таким же умным, как, вот, товарищ Кириллов, просто, не говоря лишнего, посылайте его к товарищу Берии. А уж мы вместе будем тогда решать, что делать.
Я кивнул. Надеюсь, второго академика Сахарова, которого совесть замучает, среди товарищей ученых не окажется? А то будет несчастный случай с кем-то вместо ссылки в Горький.
— Тогда на сегодня закончим. Благодарю вас, товарищи потомки, за очень хороший доклад.
И Сталин вышел.
— Александр Михайлович, — обратился к Кириллову Берия, — вам задание. Что-то наши ученые ушли отсюда уж слишком под впечатлением. Так вы им в качестве противошокового на вечер организуйте шашлычки с выпивкой и нашими гостями из будущего. Вы не возражаете? — Это он уже к нам.
— Ну, ежели насчет выпить с хорошими людьми, так это мы завсегда готовы.

От Советского Информбюро, 25 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 25 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, в районе Моздока и в районе Синявино. На других фронтах существенных изменений не произошло.
В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Н-ская часть в уличном бою истребила более 200 гитлеровцев и уничтожила 5 немецких танков, 3 противотанковых орудия и 4 миномета. Немцам удалось проникнуть в некоторые дома и создать угрозу флангу нашей части. Советские бойцы перешли в контратаку и восстановили положение. На другом участке наши минометчики уничтожили 12 автомашин с войсками и боеприпасами, сожгли 3 танка и истребили до батальона пехоты противника.
На Ленинградском фронте огнем артиллерии и минометов за два дня разрушено 26 вражеских дзотов и блиндажей, уничтожено 10 автомашин, несколько станковых пулеметов и минометов. За это же время огнем наших снайперов истреблено до 200 солдат и офицеров противника.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».  
Подводная лодка «Воронеж». Северодвинск, у стенки судостроительного завода.  
Кот у меня дома был. Очень любил на подоконнике сидеть и на улицу смотреть. Кто-то пройдет, проедет, дверь откроет — обычное дело, а ему интересно. Такой вот кошачий «телевизор» в окне.
Так мы сейчас — вроде того кота. Пришли, встали к причалу. Нечего нам в море больше делать, всех крупных фрицев перетопили, да и торпеды почти все закончились. На рубке, в центре звезды, цифра «28». И это не считая англичанина (экипажу не сообщали, но командир Большакову рассказал, а тот нам). Нет, наказания и даже неудовольствия за него не последовало, но и похвалы тоже: просто велено было забыть, как не было ничего. И «Тирпиц», который записали на боевой счет К-22. Ну да ладно, мы не гордые.
С этой цифрой тоже история вышла. Сначала нам сказали закрасить, чтобы шпионов не привлекать: мы же, по легенде, опытная лодка, малоудачный проект. Но командир резко встал против, и Видяев его поддержал — примета, считается, очень плохая. А к этому все, по грани ходит, относятся к приметам предельно серьезно, даже те, кто в Бога не верит. Друг мой, Степа Санин, фляжку имел заговоренную, будто бы дедова еще, с войны: глоток из нее, на удачу, и пока не пустая, не убьют! Все так и вышло, убили его под Урус-Мортаном, пуля снайпера в голову попала, когда уже домой шли — и фляжка пустая. Здесь же я слышал, что у фронтовиков вера в гимнастерки заговоренные была. Понятно теперь, отчего на старых фото, чуть ли не с Курской битвы, явно весна или лето сорок третьего, но можно иногда кого-то в старой форме увидеть, с отложным воротником под петлицы, хотя погоны уже на плечах. Короче, не стали счет наших побед закрашивать, а присобачили на рубку брезент, чтоб не было видно. А в море когда, снимем.
Отцы-командиры отбыли в Москву еще семнадцатого числа. И наш тоже с ними. За старшего кап-два Золотарев (который Петрович). Приказов никаких не отдали, кроме ждать, когда вернемся. Мы и ждем.
«Жандарм» наш, старший майор Кириллов тоже отбыл. Как встретил нас по прибытии, о чем-то с нашими старшими переговорил, и буквально через три часа уехали все. Сказали — не больше чем на неделю.
Остался за Кириллова его зам Воронов, лейтенант ГБ (все путаюсь, лейтенант, а равен армейскому капитану). Тайны главной не знает, проинструктирован только, что есть такая секретная подлодка, к которой никого не подпускать!
А как не подпускать? Тут, простите, настоящий проходной двор на берегу! Рядом совсем с нами здоровенный такой то ли цех, то ли склад. Нам шепнули, что скоро там ученые инженеры расположатся, нас изучать станут, должен быть профессор Александров, который здесь на СФ еще в сорок первом на корабли защиту от магнитных мин ставил, а с ним Доллежаль, тоже вроде профессор какой-то (а наши из БЧ-5 мне потом сказали, что эти профессора в нашей истории реакторы для первых атомарин делали, а Александров и вовсе президентом Академии наук стал!). Но пока там и железо свалено какое-то, и участок производственный — грохот, что-то клепают; нам сказали, что это временно. Так рабочие и ходят туда-сюда. Охрана, говорите? По периметру всего завода — это да, там и стена высокая, с проволокой колючей поверху (я бы перелез), и прожектора, и часовые, даже патруль с собакой я видел. Ну а внутри ходи, кому куда по производственной надобности требуется!
Да, электрокаров тут нет. Так что грузы, даже тяжелые, тачками, тележками или просто на руках. А много ли так поднимешь? Вот и выходит, что народу на берегу, как муравьев. А если среди них немецкие диверсанты, какой-нибудь «Бранденбург» переодетый?
Нас, кстати, тоже переобмундировали, чтоб не слишком светились. Экипаж — во флотское по уставу этого времени, нас шестерых — в армейское (вот только от сапог-кирзачей мы отказались, оставили берцы). И ксивы выдали — числимся мы (я про нашу диверс-группу говорю) Осназом НКВД, охраняющим особо секретный объект. Охранять так охранять — вместе со здешними энкавэдэшниками обследовали территорию, мало ли что? В рубке наверху ПК установили, чтоб берег простреливал, возле — всегда часовой из экипажа. И вахтенный у трапа, конечно, тоже с АК-74 ходит.
В общем, скучно, как коту у окна. Ходим в гости к видяевцам — Щ-422 тоже здесь, не выпускают ее пока в море, будут решать, что дальше с ее экипажем делать: говорят, будут готовить наш сменный, а на «щуку» — других. В цеху-складе отгородили угол, тренируем рукопашку, чтоб форму не потерять, причем с нами и экипажные увязываются обычно, и даже местные — энкавэдэшники или кто-то из «щукарей». Мы не прогоняем — и им пригодится, мало ли что, и нам спарринг-партнеры нужны.
Еще и репродуктор на столбе. И связь матюгальная, и «воздушная тревога», и музыку еще крутят. Причем, что интересно, иногда нашу, то есть из нашего времени!

Синее море, только море за кормой.
Синее море, и далек он, путь домой.
Там, за туманами, вечными пьяными,
Там, за туманами, берег наш родной.
Там, за туманами, вечными пьяными,
Там, за туманами, берег наш родной.

Шепчутся волны, и вздыхают, и ревут,
Но не поймут они, чудные, не поймут:
Там, за туманами, вечными пьяными,
Там, за туманами, любят нас и ждут.
Там, за туманами, вечными пьяными,
Там, за туманами, любят нас и ждут.

Ждет Севастополь, ждет Камчатка, ждет Кронштадт,
Верит и ждет земля родных своих ребят,
Там, за туманами, вечными пьяными,
Там, за туманами, жены их не спят.
Там, за туманами, вечными пьяными
Там, за туманами, жены их не спят.

Правда, морякам эта песня не понравилась. «Мы вернемся, мы, конечно, доплывем»… Никогда не скажет так флотский. «Мы не плаваем, а ходим». А вот тем, кто на берегу, понравилось очень.
Или — вот когда успели! — прямо на тему недавних наших «подвигов». Голос самого Утесова на мелодию песни «Все хорошо, прекрасная маркиза»: доклад немецких адмиралов фюреру. Начинается с того, что «Все хорошо, наш грозный фюрер, вот только на каком-то корабле старый кранец потеряли», затем по нарастающей, и в конце:

И был наш флот, в Норвежском море
Советским флотом окружен.
Эсминец скрылся под водой,
Сперва один, затем другой.
Чтоб смерить моря глубину,
И крейсер наш пошел ко дну.
И страх такой у всех там был,
Что линкор «Тирпиц» флаг спустил.
А сам герр Шнивинд, адмирал,
Один на катере удрал.
Но далеко не убежал,
А прямо к русским в плен попал.
Такой великий был аврал,
Что кто-то кранец потерял.
А в остальном, великий фюрер,
Все хорошо, все хорошо.

Слова, конечно, кривоватые, видно, что наскоро сочиняли, пока память свежая. Но, опять же, пошло все на «ура».
Во! А что там сейчас?

Молодой есаул, уходил воевать.
На проклятье отца, и молчание брата
Он ответил: «Так надо, но вам не понять…» —
Тихо обнял жену и добавил: «Так надо!»

Оп-па, а это что еще такое? Или предки настолько впечатлились, что стали уже откровенно контрреволюционное крутить? Как там дальше у Талькова было?

Он вскочил на коня, проскакал полверсты,
Но когда проезжал близ речного затона,
Вот звенят на груди ордена и кресты,
И горят на плечах золотые погоны.

Ветер сильно подул, вздыбил водную гладь,
Зашумела листва, встрепенулась природа.
И услышал казак: «Ты идешь воевать,
За помещичью власть со своим же народом».

Он встряхнул головой, и молитву прочел,
И коню до костей шпоры врезал с досады.
Конь шарахнулся так, как от ладана черт,
Прочь от места, где слышал он Божию правду!

Это кто ж так постарался, есаула перекрасил? И вроде церковь лишь в следующем, сорок третьем будет поощряться…

И носило его по родной стороне,
Где поля и леса превратились в плацдармы.
Много крови пролил есаул в той войне,
Но проклятье отцовское было недаром.

И Орел, и Каховка, крымский разгром,
И Галлиполи муки, и жизнь на чужбине…
Заливал он раздумье дешевым вино:
«Жизнь прошла, не увижу я больше Россию».

Вспоминал есаул Божий глас у реки,
Просыпаясь бездомным в парижском приюте.
«На пригорке березки, в полях васильки
Не увижу я больше, меня вы забудьте».

Вот и снова война. Где ты, храбрый Париж?
Стук немецких сапог по бульварам Монмартра.
Генералу Краснову пойдешь ты служить?
Большевистскую сволочь погоним мы завтра!

Но ответил казак: «На своих не пойду.
Обратился к нам Сталин, мол, братья и сестры!
Не свободу России несете — беду!
Дело ваше Отечеству — нож в спину острый».

«Ну смотри, есаул, сам ты выбрал свой путь!
Глянь, у стенки команда к расстрелу готова».
Усмехнулся казак: «Напугали, аж жуть!
Мертв давно я — как Божье не выслушал слово.

Ведь что жил я, что не жил — уже разницы нет!
Так зачем мне держаться за жизнь ту пустую?
Коль не смог в ней живым я оставить свой след —
Умереть хоть смогу за Россию святую.

Ну а вас проклянут! И настанет тот час,
Когда сдохнет ваш фюрер, как крыса в подвале!
Вам не будет пощады… Но вспомнят о нас.
Хоть грешны мы — но Родиной не торговали!

Песьи рожи, недолго вам шабаш плясать!
Даже память о вас скоро сгинет во мраке.
На Дону у меня сын остался — видать
Справный выйдет казак, отомстит вам, собаки!»

Говорил есаул, вспоминая отца
И жалея, что Божий наказ у реки не послушал.
Лай команд. Пуля в сердце, грамм девять свинца,
Отпустили на суд его грешную душу.

А на рынке парижском лежат ордена.
Проданы за гроши золотые погоны.
Что останется после, на все времена
Непорушенной памятью тихого Дона?

Ну ни фига се! Чтобы ТАКОЕ — и в сорок втором?! Не Высоцкий с Розенбаумом, «Як-истребитель», «Их восемь — нас двое», «Флагманский марш», «Корабль конвоя» и другие их военные, не «Усталая подлодка» Пахмутовой или «Надежда — мой компас земной», которые уже стали здесь бешено популярны, — ведь так Талькова перекроить до полной неузнаваемости, это кто и как постарался, а главное, когда?! Если песни из нашего «концерта по заявкам» уже через пару дней весь Полярный знал, вполне могли записать и на радиоузел, — то, тальковское, у нас наш «жандарм» забирал среди всего прочего, причем уж точно не слушать где-то, а в Москву предъявить, самому! И никто кроме него оценить и дать команду выпустить в свет не мог!
А мнение первого лица у нас всегда было что?.. Правильно, генеральной политической линией! Выходит, решено и к церкви повернуться лицом, и к казачеству, и даже к патриотичной эмиграции… Вроде бы в нашей истории Деникин, тот самый, и в самом деле резко послал фрицев, когда ему предложили присоединиться, но никто его за это не расстреливал, так и помер в Париже уже после войны. И вообще, бывшая эмиграция в весьма значительной части была склонна видеть в Сталине не вождя мировой революции, а нового государя. Как там у Бушкова? «Красный монарх». Ну а что по большому счету, чем хуже грузинский семинарист какого-то безродного корсиканца. (Только тише! Этого я не говорил, не хватало еще, чтоб, как Солженицына, написавшего там чего-то…) А ведь и Бушков имеется среди посланных книг. Вот юмор, если Сталину понравится, и он, прочтя, решит короноваться… Император всероссийский Иосиф Первый. Чем плохо? Тем более что Всемирный Советский Союз, похоже, накрывается медным тазом вместе с идеей мировой революции. А все наши генсеки, по сути, и были как императоры: правили пожизненно, и как новый, так политическая линия в вираж! Хотя вроде сын, Василий, был у него не очень… Ну а кто тогда после? Уж точно не Хрущев — должны же про него прочесть! Сталин и Берия явно не толстовцы, и стать им обоим смертельным врагом… безопаснее с самолета без парашюта. Интересно, как скоро в газете некролог появится?
Так что, похоже, в новом СССР и в самом деле «жить станет лучше, жить станет веселее». Эх, мечтал я еще лет десять послужить, и на гражданку, остепениться, жениться, чтобы дом, дети… У Сталина же придется, как в «Артикуле воинском» Петра Первого, «пока не увечен, телом крепок, глаз остер и рука тверда». Если нет еще здесь подводного спецназа, значит, кому его создавать при жесточайшем кадровом голоде (попросту — вот нас девять спецов, и все)? Правильно поняли. Так что, может, я еще аналогом бушковской Пираньи стану лет через двадцать, поскольку в миролюбие империалистов, с учетом послезнания, совершенно не верю. Не дадут ведь нам спокойно дом построить и сесть на крылечке, чаи гонять с семьей. Обязательно припрутся бандой — делиться ради «общечеловеческих» интересов. Как там у них Генри Форд или еще какой абрамович изрек? «Для меня доллар в чужом кармане — это личное оскорбление, если я не могу сделать его своей добычей». Акулы капитализма, а на сковородку не хотите за такое?
Короче, солдат спит, а служба идет. Отдых — пока начальство далеко. Сидим на палубе «Воронежа», музыку слушаем, солнышком наслаждаемся. Интересно, а как здесь летом в эти годы? Помню, было, кажется, в две тысячи восьмом, когда в Архангельске было жарче, чем в Сочи, причем и вода тоже! Так потепление вроде не настало еще?
Звоночек в мозгу. Это еще что такое? Возле угла склада, метрах в ста, какой-то мужик в ватнике, ничем от работяг не отличающийся, фотографирует наш «Воронеж»!
В первый миг я даже обалдел слегка. Уж больно было похоже на плохой шпионский роман, где подозрительный тип в темных очках с поднятым воротником лезет через забор с фотоаппаратом на секретный объект. Но вот же он — спиной повернулся, наверное, фотоаппарат за пазуху прячет. Сейчас за углом скроется — и нет его!
А вахтенный у трапа в другую сторону смотрит. Так, кто здесь со мной? Из наших только Андрюха-второй, и еще из экипажа двое.
— Тихо! — говорю Андрюхе, тоже дернувшемуся. Заметил! — Не бежим. Сейчас медленно на берег, будто по своему делу. А вы, — это морячкам, — быстро к дежурному и по-тихому караул в ружье! Мы шпиона пошли брать, но вдруг он не один?
Паранойя, конечно, но лучше так. Потому что я бы на месте шпионов обязательно посадил бы снайпера где-нибудь на крыше. Или пару автоматчиков в прикрытие за тем самым углом. Откуда это на режимном предприятии? Ну если тут всякие мутные с фотоаппаратами ходят, так вполне могли и эмпэшку пронести или винтарь с оптикой.
А почему не бежим поначалу? Элементарно, Ватсон: если он увидит бегущих за ним, что он совершит, свернув за угол? Сделает ноги — и максимально быстро. А так есть шанс, что пойдет не спеша, чтоб внимание не привлекать. И значит, мы его догоним.
Ползем по трапу, стараясь смотреть туда лишь боковым зрением. Тип подошел к углу. На старт, внимание! (Вот он скрылся, нас не видит.) Марш!!!
Стометровку пролетели если не на олимпийский рекорд, то отстав совсем на немного. При этом я еще на бегу выдираю из кобуры «стечкин». Возле угла резко ухожу вниз, перекатом. Если там кто-то и ждет со стволом наготове, ему потребуется доля секунды снизить прицел, ведь обычно целятся, пока не видят, на уровне груди! Но сразу за углом нет никого, а вот тип тот быстрым шагом удаляется, но метров двадцать до него, не больше! Нас увидел, рвет за какое-то строение. Не успеешь, мы быстрее! Даю знак Андрюхе: прикрывай, я беру!
Сначала ногой, затем рукояткой «стечкина» по башке, легонько, чтоб не убить. В темпе обыскиваю тушку. Оружия нет, а вот фотоаппарат наличествует. У деда моего был похожий, «ФЭД», довоенного еще выпуска. «Лейка», кажется, такая была марка? Какой-то неправильный шпион: ни оружия, ни микрокамеры, ни ампулы с ядом в воротнике или во рту! А вот ксива есть. По-английски, матросская книжка? В карман!
В морду — во, очухался! На нас смотрит с испугом, что странно: у настоящего шпиона уверенности должно быть побольше, знал же на что шел!
Беру ему руку на болевой, вздергиваю на ноги. Тащу обратно, он орет. Причем не по-нашему. Англичанин?
Вообще-то знаю, у дальней стенки транспорт британский стоит из «восемнадцатого» конвоя, что-то ему понадобилось починить-наладить. Так это почти через весь завод идти, что тут матросу с него делать, да еще с фотоаппаратом? Так что версия «заблудившийся турист» не катит однозначно. Орет-то!
— Ай эм сорри! А эм инглиш!
И еще чего-то. Короче, вопит, что он просто мимо шел и просит известить своих. Ну мы тоже не вчера родились.
— Тихо, фриц! — отвечаю ему на английском же. — Тебе нравится под британца косить? Или все ж по-немецки говорить будем?
Орет, что он не немец, а английский матрос, и это вообще ужасная ошибка. Ну-ну!
— Слушай, фриц, нам твоя легенда по барабану. Нам приказано всех вас в НКВД отправлять, пусть там и разбираются. Мне же за тебя еще и медаль дадут. Только знаешь, нам ведь не сказано обязательно доводить вас туда целыми. Чтоб показания давать, языка достаточно, а вот руки не нужны!
Орет. Слава богу, в нашем времени ментам эта техника обычно незнакома. Не нужны были бы тогда дубинки тайком, «пресс-хаты» и прочее, чтоб арестованного разговорить. Конвоирование, рука на болевой, но не за спину (айкидошное «санке», кто знает), чуть сильнее нажал, чуть больше довернул — как минимум разрыв связок, максимум — сложный перелом! И хрен кто что докажет: он сам вырывался, тащ командир! А если ведешь не спеша, доворачиваешь-нажимаешь постепенно. Выходит самый настоящий походно-полевой допрос пленного, дешево и сердито.
— Ну не люблю я вас, фрицы! Тебе медленно руку сломать — или сразу? Все равно она тебе не понадобится — допросят, и в расход. Шпионов, знаешь, военнопленными никто нигде не считает.
Орет, что он не немец, а матрос Том Райли с парохода «Эмпайр Баффин», что стоит сейчас на этом заводе. Его личность может подтвердить любой из экипажа — свяжитесь с ними сейчас же, он британский гражданин, его личность неприкосновенна.
А между прочим, народ уже собирается на бесплатное кино. И наши тоже выскочили, морячки все с АК, Шварц и Рябой — со снайперками, на крыши смотрят, не блеснет ли где прицел. Только тех нет, кто нужен больше всего, — Тех, Кого Надо. Хотя вызвать уже должны.
— Слушай, фриц, или ты сейчас расскажешь, зачем ты фотографировал и кто тебя послал, или станешь одноруким. А насчет прикосновенности, так у нас тебе не Англия, у нас кого хочешь прикоснут, если надо.
Короче, из воплей его я понял, что он действительно матрос с того парохода, но коммандер Дженкинс из их военной миссии попросил сфотографировать очень большую русскую подлодку. Вручил фотоаппарат и обещал заплатить. «Я не знал, что это противозаконно, мы же друзья, союзники, это недоразумение» — и прочая лабуда.
— Пой, пташечка, пой. Вот так подошел к тебе их чин — и попросил. Или ты на него и раньше работал?
Нет, говорит, он обратился к их капитану, рекомендовать кого-нибудь порасторопнее. А капитан указал на него, Тома Райли. Да и ремонта никакого нет — это по просьбе того же Дженкинса капитан заявил о якобы неполадках с машиной. Хотя, может, там и в самом деле что-то открутили, но он, Райли, не знает.
Вообще-то похоже на правду. Контора — она всюду контора и может любому гражданину своего государства устроить кучу неприятностей, так что отказывать ей чревато. Мог вполне этот Дженкинс, здраво рассудив, а что, мол, я теряю, послать такого вот «агента». Не этого конкретно — не барское это дело, — а капитана попросить. Ну как тот мог не помочь джентльмену? В худшем случае убыток — минус фотоаппарат. Могу поклясться, что и Дженкинс, и капитан будут все категорически отрицать: «Нет, я этого человека в первый раз вижу. Да, это мой матрос, но ничего подобного я ему не поручал, а со стариной Дженкинсом мы просто посидели за рюмкой виски». И крайним окажется этот Том Райли, вдруг решивший стать папарацци (хотя слова такого еще нет).
А если это все же кадровый, матерый шпион? Какой-нибудь майор британской разведки, который косит под дурачка? Хотя молод слишком. Ладно, пусть с ним НКВД разбирается. Только руку ему сломать для профилактики или нет?
Прилетели наконец, голуби. Воронов подъехал на «воронке», тьфу ты, обычной полуторке. Из кузова попрыгали с десяток энкавэдэшников. Блин, они же сейчас работяг собравшихся разгонять будут, ну а если в толпе сообщники? Нет, грамотно действуют: никому не двигаться (кроме наших, конечно), всех гражданских в темпе переписали и проверили, все заводские. Ну а Воронов к нам — объяснили ему, что и почем. Кинули англичанина в кузов, забрали вещдоки, записали наши показания и отбыли.
Ну хоть какое-то приключение!
Интересно, а что теперь с этим Томом Райли будет, если он действительно матрос, решивший подработать, а не кадровый агент ноль-ноль-икс? Он не дипломат, иммунитета не имеет. Неужели на общих основаниях в ГУЛАГ? Так ведь сам знал, на что шел!

Пароход «Эмпайр Баффин», Северодвинск.  
Часом позже.  
— …Итак, господин капитан, вы подтверждаете, что ваш матрос для совершения действий, которые однозначно можно расценить как шпионаж, не получал никаких приказов от вас или иных представителей британских властей? Подумайте, вы сейчас решаете его судьбу. Если матрос Райли действовал по приказу, которого не мог ослушаться, то по завершении следственных действий он будет передан британской стороне. И естественно, СССР заявит официальный протест по поводу столь вопиющего нарушения союзнических обязательств. А вот если этот матрос работал не на вас, то значит, на кого-то еще? Например, на абвер? А это совершенно меняет дело. В этом случае он не может находиться под защитой британских законов, а значит, с ним поступят по нашему закону военного времени.
— Смертный приговор?
— А что полагается у вас в Британии за шпионаж в военное время? Но вам решать. Ваш это человек или нет?
— Нет. Повторяю, что я не отдавал матросу Райли никаких приказов. И мне неизвестно, чтобы такой приказ отдавал кто-то из наших официальных представителей.
— Тогда прочтите и подпишите вот здесь.
— О, конечно.
«Правительство не любит, если ему создают проблемы, — подумал капитан, возвращая подписанную бумагу офицеру НКВД, этой ужасной русской тайной полиции, — а русский протест — это проблема, хоть и небольшая. Но правительство никогда и ничего не забывает и при случае предъявит счет. Мне или компании-судовладельцу, неизвестно еще, что хуже лично для меня. Потому что судовладелец тоже не забудет ничего. И если меня с позором выкинут с мостика, после не возьмет ни одна другая компания… Ну а Райли сам виноват. Знал, на что шел. И не справился. Что ж, горе проигравшему!»

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».  
Там же, тот же день.  
Вечером вернулись наши. Без предупреждения.
Мы в «спортзале» были. Я, Рябой, Валька, Андрей, еще Воронов с тройкой своих, еще Ермилов, лейтенант со «щуки» и двое морячков с нее же — больше в «зале» просто не вмещалось. Лупили-швыряли мы местных все ж с осторожностью, чтоб не покалечить, обозначали больше.
А что еще вечером на заводе делать? На звезды смотреть или на огни цехов, где ночная смена? Раньше, в походе, в каютах сидели, читали или на ноутах в «Варкрафт» или «Морровинд» рубились. Так библиотеку, считай, всю конфисковали, а навыки боевые много полезнее себе прокачивать, чем компьютерному персонажу — война, однако, хочется дожить, а сэйв не предусмотрен.
И вдруг дверь распахивается и входит наш Андрей Витальевич, кап-три. Большаков! Рукой нам машет: ничего, продолжайте, я посмотрю. Да где уж там!
А у него на кителе — Золотая Звезда! Вид, настроение — как у моего кота после целой миски сметаны! Мы, конечно, мордобитие прекратили, к нему все — как там, в Москве, где остальные? А он: мне и командиру сам Сталин звезду Героя вручил, мне — за Хебуктен, Михаил Петровичу — за «Шеер», но вы не огорчайтесь, с нами московские товарищи приехали во главе с самим наркомом Кузнецовым, завтра с утра нас будут смотреть, а также к присяге приводить тех, кто СССР уже не застал, и награды вручать всему экипажу. И по секрету скажу: вас всех к Красной Звезде представили за то дело на аэродроме.
— А Москва какая сейчас? А какой он, Сталин?
И тут прибегает матросик с «Воронежа». И говорит: меня и Андрюху — на борт, ищут. Кто, зачем? «Жандарм» Кириллов у командира? Все ясно тогда. Идем.
Честно говоря, ничего хорошего не ожидали, поскольку по нашему паскудному обычаю «иностранец всегда прав». Как когда-то давным-давно, в прошлой жизни, еще на гражданке, семнадцать мне было, на дискотеку к нам завалился пьяный швед или финн (откуда он в Звенигово вечером, бог весть, у нас теплоходы круизные по Волге чаще мимо проходят, не ночуют) и стал приставать к нашим девчонкам. Нет, бить его никто не стал, мы люди все же культурные — просто толпой подняли его на руки, вынесли наружу и отпустили. Кто не понял, поясню: подняли над головами, а отпустили над асфальтом, куда он плашмя, спиной приземлился. Нет, не швыряли, зачем, сам упал. Так после менты искали, кто это сделал (благо сам пострадавший не запомнил никого). И говорили: он же иностранец, гость, ну неправ, но нельзя же так, что о нас заграница подумает. Реально было, не вру!
Так что идем «в мечтах и меланхолии». Андрюха говорит полушутя: «Надо было тому англичанину шею свернуть и в воду. И сказать: убег, зараза, не догнали. Теперь вот доказывай, что не верблюд!»
Товарищ старший майор, однако, выслушал нас вполне нормально. Уточнил кое-какие подробности, а затем объявил благодарность за хорошее несение службы. «Служим Советскому Союзу!» Да нет, говорит, по Уставу отвечать положено пока «Служу трудовому народу». Тьфу ты, это ж в январе сорок третьего ввели, вместе с погонами.
В общем, мы повеселели и стали наблюдать, что будет дальше.
А дальше товарищ старший майор потребовал к себе Воронова и заводского особиста (мы его Жегловым называли, по тому фильму, хотя был он вообще-то Жебров, капитан ГБ). Когда прибыли, спросил, не повышая голоса (плохой признак!), а какого рожна по секретному заводу болтаются всякие неучтенные типы с фотоаппаратами? Здесь охрана вообще-то присутствует как класс? На что Жебров ответил: вот периметр, зона ответственности, бдят, смотрят, проверяют, строго по документу, и что вносят-выносят, само собой, в общем, все как положено!
Формально он был прав, так как гриф «ОГВ» был лишь на нашей главной тайне, кто мы и откуда. А «опытная подводная лодка», стоящая у стенки на охраняемой территории, — это уровень «секретно», но тут и так все под ним, как положено в войну на оборонном заводе, а на каждый глаз платок не накинешь. Тогда Кириллов решил зайти с другой стороны, спросив, а как контролировали сход на берег с иностранного судна. На что Жебров ответил: согласно инструкции номер такой-то, если по производственной необходимости, до цеха с сопровождающим, так же назад. И где этот сопровождающий был? Так англичан десять человек было, толчея, беготня, один отстал, затерялся в толпе, тревогу не поднимали, чтобы не было последствий. Простите, товарищ капитан, последствия чуть было не случились, и благодарите бога, что так вышло — для вашей же головы! Надеюсь, выводы сделаете. Идите!
Зато на Воронове старший майор отыгрался по полной. Ты чем вообще тут занимался, какого… делал? Отдохнуть решил? Так нет у нас «курортных» дел, все надо до упора! Чем конкретно ты занят был все эти дни? Ах, заводским товарищам помогал, там где-то. Тебе …! …! что было приказано, задача какая была? Помочь кому-то — это, конечно, хорошо, но не в ущерб главному! Это ты …! обязан был поставить двоих-троих переодетых, чтоб на берегу следили! Это ж вышло чисто случайно, что поймали. А если бы нет? Ты понимаешь, урод, как бы ты меня подставил? Замечание от товарища Берии мне было бы, к гадалке не ходи! Короче, я делаю тебе замечание. Пшел!
Воронов вылетел как ошпаренный. И это за какое-то замечание? Ни фига себе!
После лишь мы узнали, что так в ГБ здесь принято: замечание, предупреждение, расстрел. Как в компигре — минус одна жизнь из трех.
А ордена я и все наши получили назавтра. Красная Звезда, как обещано, и Отечественной войны первой степени. Один — это за аэродром, а второй — за катер? Или за документы?
Но вот ошибаться тут, выходит, нельзя. Одна ошибка — и сразу минус жизнь от своих.

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС Гиммлера.  
— …через месяц, Отто, я должен знать про Тулонскую эскадру абсолютно все. Начальствующий состав, командиры кораблей, вообще все важные фигуры. Как настроены, просились ли добровольцами в СС, нейтральны, сочувствуют голлистам? Семьи, слабости, склонности? Заместители, если с этим человеком что-то случится? Состояние кораблей: боеспособность, готовность к выходу, наличие боеприпасов и топлива? Подготовка кораблей к затоплению или взрыву? Кто ответственный и как предотвратить? Активных действий пока (!) не предпринимать. Но быть готовыми. Так же как наш доблестный вермахт имеет четкий план занять в кратчайший срок всю эту «территорию Виши», мы должны иметь план на этот случай. Чтобы весь этот французский флот — два отличных линкора, семь крейсеров, сколько-то эсминцев и субмарин — не ушел в никуда и не был уничтожен, а достался бы нам в целости! Фюрер дал СС приказ создать военно-морские силы? Мы будем их иметь, утерев нос этим надутым индюкам из бывших кригсмарине! Раз уж не можем вычистить их всех с флота, так добавим свою часть! Вы поняли меня, Отто?
— Яволь, герр рейхсфюрер!

От Советского Информбюро, 28 сентября 1942 года. 
В течение ночи на 28 сентября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, в районе Моздока и в районе Синявино. На других фронтах существенных изменений не произошло.
В районе Сталинграда Н-ское танковое подразделение отбило две атаки противника. Танкисты уничтожили 7 орудий, 5 пулеметов, 11 автомашин и истребили до двух рот гитлеровцев. На другом участке гвардейцы-минометчики произвели огневой налет на готовившегося к атаке противника. Огнем минометчиков рассеяно и частью уничтожено до батальона немецкой пехоты.
Северо-западнее Сталинграда бойцы Н-ского гвардейского соединения за два дня боев с противником истребили до 2000 немецких солдат и офицеров, сожгли и подбили 15 танков и 2 бронемашины, уничтожили 11 орудий, 23 пулемета и 3 минометные батареи. На другом участке немцы несколько раз атаковали одну нашу стрелковую часть. Атаки противника отбиты. Гитлеровцы потеряли в этом бою только убитыми до 300 солдат и офицеров. Нашими бойцами захвачено около 200 винтовок, 19 пулеметов, 42 000 патронов, 10 километров телефонного кабеля и другое военное имущество.
В районе Моздока Н-ская часть в упорном бою с противником уничтожила 4 танка и истребила свыше роты немецкой пехоты. Группа бойцов под командованием лейтенанта Цветова заняла одну высоту. В схватке с врагом боец тов. Сакварелидзе одним из первых ворвался на высоту и гранатой уничтожил 8 гитлеровцев.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж». Белое море.  
Ну наконец-то в море!!!
Только прилетели — а Ли-2, между прочим, не лайнер «Аэрофлота», — началось!
Вечером в Архангельск — в штаб Беломорской флотилии. Высокие гости там застряли, до утра, а мы, и «жандарм» с нами — куда ж без него! — погрузились на «мошку» и рванули в Северодвинск, чтоб к визиту самого главкома устранить возможный непорядок.
Сразу по приезду — разборки шпионской истории. Затем на лодке, узнав КТО будет утром, Петрович развил бурную деятельность по наведению чистоты и порядка. Затем выяснилось, что местной формы «при всем параде» нет, а в своей, с погонами, как-то неудобно. Тут Кириллов лишь рукой махнул: в Полярном ордена и на повседневную вешали, только чтоб чистое, а то если в масле и мазуте, то и впрямь нехорошо. Так что была еще банно-прачечная ночь. Я же в это время с командирами БЧ прикидывал, как и что показывать. И кому — тоже существенно: главком Кузнецов и комфлотом Головко нашу главную тайну уже знали, а вот «товарищи ученые» — пока нет; значит, нужно было продумать, чтоб не пересеклись. Это при том, что Серега Сирый в темпе разбирался со своим заведованием, что там было без него, и, конечно, обнаружил какие-то огрехи.
Так ночь и прошла. Высокая комиссия прибыла на тральщике, ошвартовались прямо к стенке завода.
Честно признаюсь, я очень волновался. Адмирал Кузнецов — это ж фигура! Которую я весьма уважал еще с той жизни.
«Товарищ народный комиссар Военно-морского флота! Подводная лодка К-25…»
Экипаж тоже был проинструктирован, в том числе и о том, что «командиры и краснофлотцы — служу трудовому народу»; «офицеры и матросы — служу Советскому Союзу» будет введено в январе сорок третьего вместе с погонами. Хотя, как мне показалось, некоторые все равно отвечали, как привыкли.
Затем была церемония приведения к присяге всего экипажа. Торжественность и пафос — даже меня проняло основательно, а уж матросов… Все же большая разница: Россия двухтысячных, когда неизвестно за кого и что, и заокеанские — это то ли вероятный противник, то ли лучшие друзья наших правителей — и Советский Союз, воюющий со смертельным врагом в битве на истребление.

«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.
Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и рабоче-крестьянскому правительству.
Я всегда готов по приказу рабоче-крестьянского правительства выступить на защиту моей Родины — Союза Советских Социалистических Республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать ее мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.
Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнут суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся».

Потом было вручение наград. Как Иосиф Виссарионович и обещал, за три эпизода: Норвежское море, охота на «Шеер», бой с «Тирпицем». А большаковцам — за Хебуктен, за захват катера. Подробно не разъясняли, все же больше сотни в строю (кроме вахты). Вызывали, поздравляли, вручали сразу все три. Нам, четверым, кто были в Москве, там же и вручили, мне и Большакову — Звезду Героя с орденом Ленина, Красную Звезду и Отечественной войны 1-й степени, Григорьичу и Сереге Сирому, так же как сейчас всем командирам БЧ, — Ленина, Красную Звезду, Отечественную 1-й. Всем офицерам — Красное Знамя, Красную Звезду, Отечественную 1-й степени. «Большаковцам», ходившим в рейд, — Красную Звезду и Отечественную 1-й степени. Старшинам и матросам — Отечественную 1-й, медали «За отвагу», «За боевые заслуги».
Все правильно — статут ордена Отечественной войны 1-й степени предусматривал для награждения тех, кто, входя в состав экипажа корабля, самолета или боевого расчета береговой батареи, утопил боевой корабль или два транспорта противника; кто захватил и привел в свою базу боевой корабль противника. Соответственно, 2-я степень вручается тем, кто повредил боевой корабль, утопил или привел в свою базу транспорт. Потому Валентин, единственный из «большаковцев», кто не ходил в тот рейд, честно получил Отечественную 1-й степени, как приписанный к экипажу (оказавшись самым «обиженным», с этой единственной наградой). Также единственный орден, Отечественной войны 1-й степени, получил Гоша-«регионовец», как обеспечивший работу «Пакета», а вот Родик остался пустой. («Пусть спасибо скажет, что на свободе», — резюмировал Кириллов.) «Жандарм» наш, кстати, получил орден единственный, но по тем временам редкий — Александра Невского, учрежденный лишь в июле. По статуту «за проявление, в соответствии с боевым заданием, инициативы по выбору удачного момента…». Намек, однако! Видяеву — Красную Звезду, его экипаж тоже наградили. В общем, по заслугам получили все.
Затем начался собственно осмотр корабля. Надо отдать должное, Кузнецов и Головко были адмиралами боевыми, не «парадными», а потому их больше интересовала не чистота в отсеках, а реальные возможности «Воронежа». Задачу непересечения их с учеными решили просто: адмиралы шли с первого, торпедного отсека, а ученые — с кормы.
«Воронеж» пока оставался в строю. Головко все же была очень интересна сама возможность использования такой боевой единицы. Да и я, если честно, был с ним согласен. К тому же не факт, что стать на прикол до конца войны было однозначно безопаснее, пока Молотовск был в зоне действия люфтваффе (на месте Геринга я бы и целый воздушный флот спалить не пожалел). Также встал вопрос, что делать с нашими спец-БЧ (как я узнал, сейчас под Архангельском ударными темпами готовится хранилище, со всеми необходимыми условиями, но сейчас оно еще не готово).
И вообще, мы не в поход пока идем! А, осторожно выражаясь, чтобы «рассмотреть возможность применения с К-25 торпед 53-38у». Буров прикидывал — вроде можно, но надо настроить БИУС. Так что приняли на борт шестнадцать практических торпед 53–38 и четверых торпедистов с видяевской «щуки», поскольку наши с техникой предков незнакомы; самого Видяева, который такого упустить никак не мог; Зозулю, очень интересовавшегося вопросом возможного взаимодействия К-25 с эскадрой СФ; ну и «товарищей ученых», всех пятерых, горевших желанием познакомиться с управлением реактором в реальном походе. Взамен на берегу остались все «большаковцы», Родик, двое из БЧ-2 (дабы проследить за строительством хранилища) и Самусин из БЧ-4, окончательно прикомандированный к штабу СФ как шифровальщик и связист (расшифровку фрицевских «Энигм» наладили, ведется в Москве и здесь, на СФ).
Идем недалеко — на торпедный полигон в Белом море. Нас сопровождают эсминец «Куйбышев» и два тральщика — бывшие рыбаки. В небе кружится звено истребителей, и на всякий случай я послал два расчета «Игл» на эсминец. Место знакомое (надеюсь, рельеф дна и гидрология не изменились), так что проблем быть не должно. Если не считать так пока и не состоявшейся беседы с «товарищами учеными». Явно ведь подозревают, что что-то не так, не дураки ведь! Ну, не будем торопить события…
Вот только выспаться толком не удается. И снится всякая ерунда. Как, например, сейчас.

— Вы думаете, этот фильм будут смотреть одни лишь моряки-подводники? Ваш сценарий категорически не подходит! Хотя я ценю ваше усердие: перелопатить столько материала и так приблизиться к оригиналу. Но кому это будет интересно кроме вас? 
Итак, фильм по мемуарам герра Броды. Генрих Брода — высокий блондин истинно арийского облика, Петер Грау — низкорослый крючконосый курчавый брюнет, командир русской субмарины, жестокий монстр, бритый наголо, с лицом маньяка-убийцы. Они сходятся в битве, в ледяных глубинах полярного моря, из которой живым выйдет лишь один. 
Нет, так не пойдет. Требования профсоюза киноактеров: чтоб в любом фильме процентно было столько-то негров, столько-то секс-меньшинств, столько-то женщин. Вы хотите, чтобы нас после по судам затаскали? Кого же негром сделать? Отрицательных персонажей однозначно нельзя, политкорректность! Ладно, пусть главные остаются белокожими, но среди экипажей… Что значит — «не было чернокожих в кригсмарине»? Слушайте, мне то же самое про рыцарей короля Артура говорили при съемках «Мерлина», и что, Оскара своего получил? Вы меня будете учить, как делать фильмы? 
Подавляющее большинство зрителей ходят в кино зачем? Правильно, развлечься и получить удовольствие. Что для этого нужно? Правильно: драйв, секс и хорошие парни выигрывают. Значит, выбрасываем всю эту долгую хрень про психопата фюрера и честных моряков кригсмарине, которых этот безмозглый ефрейтор посылал на смерть. Кому интересен этот неудачник, которого русские повесили сколько-то лет назад? 
И где вы видели фильм без женщины, без «лав стори»? Пусть будет Марта, Магда, Клара — имя сами придумайте! Она любит Генриха, ее любит Петер, нимфа белокурая… Хм, может, ее темнокожей сделать? И она — здесь, на субмарине с Бродой. Сами придумайте, как член экипажа, или тайно на борт, переодевшись матросом, это уже частности. Вы хотите, чтобы фильм был успешным? Тогда почему игнорируете женскую половину будущих зрителей? Которая, да будет вам известно, очень даже охотно станет смотреть про любовь в экзотических декорациях, на субмарине, в адской ледяной глубине! 
И обязательно про благородство — чтобы и сентиментальность была, и скупая мужская слеза. Зритель это любит. Единственная ваша сцена, на своем месте — это когда Брода, глядя в перископ, отказывается от атаки, потому что видит на борту русского транспорта женщин и детей. И при этом его слова из мемуаров про честь офицера кригсмарине. Ладно, можно сюда и про их безумного фюрера вставить пару слов. 
Боевые сцены. А что средний зритель понимает в военно-морской тактике? Главное, чтоб зрелищно было — стрельба, взрывы, кровь, обломки летят! Предатель Грау стреляет в своих же товарищей на «Шеере». Хочет добить, но меткая торпеда Броды отправляет предателя на дно. «Шеер» дрейфует, радируя о помощи, и, вопреки приказу фюрера, к нему идет «Тирпиц» с эскадрой. Вот они достигли уже своих товарищей в далеком Карском море, сейчас все они будут спасены. 
И тогда из русской полярной крепости Диксон — пострашнее изобразите, на компграфике скупиться нельзя, чтобы как Мордор морской выглядел, пушки огромные, орды русских солдат, ворота в скале — выплывает русская субмарина, страшная, как белый медведь! Нет, именно белая! Почему так, не знаю, но помните фразу самого главкома русского флота, «мои Белые Субмарины», про стаи «атомных акул Сталина», заполнивших моря в начале пятидесятых? Ведет ее русский командир, прирожденный убийца, только и ищущий, кого утопить. Можно еще сцену вставить, как он ослушавшегося матроса убивает самолично, голыми руками. Господи, при чем тут история. Если в фильме «Последний шанс» у Гитлера была атомная бомба, то в этом фильме пусть у русских будет атомная субмарина! 
Горят и взрываются корабли кригсмарине. Один лишь «Тирпиц» еще держится — и тогда U-209 вступает в неравный бой. Не только за родную Германию, но и за всю западную цивилизацию, ведь если Белая Субмарина вернется с большой победой, русские сразу построят много таких и захватят весь мировой океан! Бой на километровой глубине, подо льдом, среди вершин подводного хребта. Ну придумайте что-то позрелищнее, побольше спецэффектов! Наконец враг повержен и тонет — но и отважная U-209 лежит на дне с пробоиной, лишь в рубке заперлись последние герои, и только один дыхательный аппарат на всех. «Ты должен жить, — говорят все они своему командиру, — ты самый достойный из нас». И отважный герр Брода плывет наверх, к солнцу, а оставшиеся в лодке, и эта, Марта-Клара, поют «дойче юбер аллес» под потоками заливающей их воды. 
Ну и финальные титры: «Это правдивая история. Посвящается памяти всех моряков кригсмарине, честно выполнивших свой долг». И чего-нибудь вам еще — за подписью «адмиралиссимус Брода», только не нужно уточнять, что флота Уругвая. Что, Доминиканской Республики? Пишите коротко: «адмирал пяти флотов». Кто там еще был, Португалия и Венесуэла? 
И, может, русской субмарине тоже дать имя? Какое у них подходящее? Да хоть «Красный Октябрь». А что? Вполне звучит: «Охота за Красным Октябрем». Вот какой сценарий я бы хотел получить от вас, мистер Клэнси. Как только закончите — приносите. 
Визитку мою не забудьте в память о сегодняшней беседе. Peter Zaspa, генеральный продюсер. Удачи, и не затягивайте надолго! 

Вот приснится же такое! Peter Zaspa, кто это, пес его разберет?
Брода — это тот, которого наш «жандарм» обещал в петушки лагерные перевести? Что ж, лет через десять, как свое отсидит и выйдет, может, какой Уругвай такого кадра на службу и возьмет, хоть в адмиралиссимусы. Там со всем могучим флотом, по штату, наш старлей справиться может.
А вот интересно, если пресловутый «Октябрь» Клэнси на инетском форуме разобрать, сколько там тапков накидают?
Пришли на место, выбранное в качестве полигона, началась работа. «Куйбышев» изображал цель — с разной скоростью, на разных курсовых углах. Тральщики занимали позицию — за ним, на дистанции предельного хода торпед. Так как торпеды были учебными, практическими, то, отработав, они всплывали, их вылавливали — и все повторялось.
Сразу выяснилось, что, стреляя одиночной торпедой, хрен попадешь (ну если только совсем не с «пистолетного» расстояния). Даже с нашей БИУС и предварительным уточнением дистанции коротким импульсом ГАК. Е-мое, уважаю наших подводников сорок первого, которые, во исполнение идиотской инструкции, должны были стрелять именно так, торпедой поодиночке, сближаясь с целью до нескольких кабельтовых! Но мы — не «щука», нам ближний бой категорически противопоказан.
Парный залп — уже веселее, но все равно. Наконец, четверной, «веером», с установкой в торпеды угла растворения четыре градуса. А это уже хорошо: на дистанции до двадцати кабельтов, по тихоходной цели (транспорту), шанс попасть хоть одной вполне приличный! Уже можно воевать. Нам бы еще ЭТ-80, бесследные! А если с неконтактным взрывателем (были уже у нас такие, в сорок втором), так вообще было бы отлично!
Кириллов проникся, обещал посодействовать, чтобы к следующему нашему выходу было и то и другое. Честно ответил, что сам не знал, поскольку не моряк. «Товарищ „жандарм“, так какое ж это по счету у вас задание на корабле?» — «Да первое вообще-то, Михаил Петрович. У нас же служба такая, куда прикажут, туда и пойдем». — «А что ж вы раньше не озаботились, не сказали?»
Зозуля тоже времени не терял даром. Пока тральцы вылавливали отстрелявшие торпеды, уговорил меня поотрабатывать совместное маневрирование с «Куйбышевым». На безопасной глубине, конечно, чтоб не попасть под таран, но согласованно, зная, где каждый из нас находится, передавать команды, курс такой-то. Сбылась мечта флотских — эскадренная ПЛ: ведь дизелюхи сороковых с их подводным ходом четыре узла (десять кратковременно) держаться с надводными кораблями в одном строю не могли по определению. Куда уж им тридцать один узел эскадренного хода дивизиона эсминцев в боевой обстановке. Плюс при тех примитивных средствах связи и распознавания целей — абсолютно реальный шанс что получить торпеду от своих, что утопить по ошибке свою лодку. А вот мы вполне могли работать хоть с эскадрой: скорости хватит, связь есть, опознание «свой-чужой» по «портретам»-сигнатурам; не все, конечно, так идеально, но возможность была.
Зозуля вцепился и озвучил план. Сначала показавшийся мне бредовым — ну не воевали так лодки в Отечественную! А после, обдумав, решил: а отчего бы нет?
Из рапорта командира русской ПЛ «Акула», Балтийский флот, август 1914 года:
«…главнейший враг лодок — это миноносцы. Два миноносца лишили лодку возможности использовать удачный подход к району, занятому неприятелем, и заставили лодку просидеть 7 часов под водой. Необходимо при наступательных операциях лодок обязательно поддерживать ее своими миноносцами и крейсерами, которые могли бы отогнать неприятельские миноносцы и дать возможность лодке действовать только по достойному противнику».
Дурдом полный. Представьте этот сюр: бригада крейсеров с эсминцами, расчищающая подводной лодке путь для выхода в атаку?! И это писал командир подводной лодки? И его не сняли с должности немедленно по прочтении этого бреда?
Но это были именно ТЕ лодки. Тихоходные, слепые и глухие. Мы же теоретически можем идти в одном строю с эсминцами «семерками», проблема лишь в связи и организации, так это можно наладить; вот даже «Куйбышев», постройки шестнадцатого года, при наличии спешно поставленного «Дракона» вполне прилично маневрирует с нами совместно!
А у фрицев в Норвегии сейчас нет ничего крупнее тральщиков. Восьмисоттонники, «тип М», конечно, кораблики добротные и очень опасные для субмарин — но против эсминцев никак не потянут! Мелкие, конечно, и верткие, но вот хрен вам в бою с «Гремящим» и «Сокрушительным», противолодочный поиск; тут и следы торпед примут за выпущенные с эсминцев. Может, наши миноносники никого и не утопят, но связать охрану конвоя боем сумеют гарантированно. Чтобы мы могли выйти на дистанцию.
И надо снять сливки сейчас. Пока фрицы не перебросили что-то. У них еще остались «Шарнхорст», «Принц Ойген» и с десяток эсминцев. И еще большие миноносцы, «тип Т». начиная с Т-22, — противник даже для эсминцев достаточно серьезный.
Что тут может быть опасным? Минное поле у берега? Срисуем нашим ГАК. Береговые батареи? Так они к месту привязаны, и в эсминец попасть, маневрирующий на большой дистанции, тоже не так-то просто. Люфты — вот это да, может быть опасным. Придумать можно, во-первых, систему радиоподавления, ноут, простенький сканер эфира и усилитель на технике предков; это продумать надо, но реально собрать и установить хоть на «Гремящем». Во-вторых, наши истребители — значит, выбрать место в радиусе их действия? — и вызывать перед ударом, чтобы не жгли бензин непрерывно, а успели как раз к началу. И в-третьих, наш авиаудар по их базам может еще один «Гранит» сжечь, если ЦУ дадут, а то наших летунов жалко: ПВО у фрицев мощная, потери будут мама не горюй!
И Зозуле — инициатива наказуема! По северной трассе движение конвоев у немцев далеко не как в Атлантике, идут где-то раз в неделю-две. И надо хотя бы примерно подгадать, когда очередной. И все у нас организовать. Чтоб не было, как в анекдоте советских времен: «Тащ адмирал, в указанный срок корабли из базы не выйдут». Чтоб все было в нужное время, и в нужном месте, и в полной боевой, и, что самое важное, не связанное другими задачами. Флаг тебе в руки — и планируй, гений наш штабной!
Зато при удаче… Фрицы ведь для своей приморской группировки, Двадцатой армии Дитля, все везут морем, от тушенки до снарядов. И посадить их на голодный паек недели на две — это очень хорошо. А обратно везут никелевую руду на легирование танковой брони — и если всем танковым заводам рейха устроить проблемы, то это будет просто отлично!
Все равно пока в Молотовске делать нечего. Нет, светил научных, конечно, выгрузить, не хватало еще их в бой тащить. А вот торпедисты видяевские будут в самый раз!
Кириллову головная боль: снова связываться с Москвой, аргументировать необходимость нашего участия. А в случае ответа положительного головняк будет уже у адмирала Головко, как все обеспечить, хотя с другой стороны, у него сейчас, считай, каникулы, ведь фрицам точно не до активных действий: нечем. И трясут их по-страшному — слышал уже, у них сейчас не кригсмарине, а ваффенмарине СС, и главкомом — Гиммлер! Он хоть раз море видел, крыса сухопутная? Но это их проблемы. Главное, в реорганизацию им точно не до нас. А вот солдаты жрать хотят, и никель ждут на бронезаводах — так что никуда от конвоев не деться. А если учесть, что про план «Петсамо — Киркенес-42» я и Большаков в Москве докладывали, и сам Сталин вроде бы задумался, то… В общем, нас еще ждут великие дела!
Что-то наши научники затихли, даже вопросов не задают. Не нравится мне это…
Это надо было видеть, как Серега Сирый им объяснял с серьезным лицом, что от всех дат на шильдиках ради секретности следует вычитать семьдесят лет. Поверили?

Москва, Кремль. Этот же день.  
— Есть мнение снять Яковлева с поста замнаркома авиапромышленности. С формулировкой «за злоупотребление служебным положением». Это верно, что летчикам нравятся «Яки», но и другие самолеты тоже нужны. А Яковлев… что за возню он устроил на сто шестьдесят шестом заводе?
— Но, товарищ Сталин, позволю заметить, что там вы сами санкционировали запустить в Омске «Яки» вместо Ту-2.
— Санкционировал, Лаврентий, и что? Я ошибся, и никто не решился пожаловаться на меня в ЦК. Поверил Яковлеву, сравнившему стоимость бомбардировщика из опытной партии с истребителем массовой серии, да еще другого завода. На бумаге вышло, будет эскадрилья «Яков» вместо одного Ту-2. Так помнится мне, когда в Комсомольске осваивали «Илы», цена на них тоже поначалу была чуть не вдвое выше, чем на старых заводах. Если мы запустим на сто шестьдесят шестом «Яки», на худшем оснащении, в процессе освоения производства, эскадрилью на один «Ту» мы не получим, хорошо, если три-четыре. Зато лучший наш бомбардировщик, даже при передаче на другой завод, попадет на фронт лишь к самому концу. Там мы выпутались за счет ленд-лизовских «бостонов» и В-25. Будет ли подобное здесь, я уже не уверен. С другой стороны, там товарищу Туполеву при повторном запуске в серию своего замечательного самолета удалось сократить трудоемкость почти на три тысячи человеко-часов. Пусть он сделает это сейчас — передай ему перечень тех его улучшений как необходимое условие сохранения производства. Сумел там — должен суметь и здесь.
— А Яковлева?
— Никаких репрессий. Он и в самом деле хороший конструктор, пусть работает. Дай ему требования по «Як-улучшенному», который там был Як-3. Нам нужен как раз такой самолет — расходный материал для перехвата превосходства в воздухе, простой и дешевый, страшный даже в руках курсанта авиашколы. Справится — о всех его грехах забудем… до следующих. Пост замнаркома дадим Лавочкину. Но не сейчас!
— То есть Лавочкина пока не посвящать?
— Пока не надо. Ты же передал ему все по Ла-7, что надо изменить? Металлические лонжероны — с алюминием вроде полегче стало, — лучше аэродинамика, капот другой формы, маслорадиатор перенести, фильтры не забыть… В общем, все, что там вводили уже к концу. Надеюсь, Швецов успеет довести свой 82ФН. И обязательно с автоматикой — это не дело, когда наш пилот в воздушном бою должен манипулировать шестью рычагами, а немец — лишь одним! Может, получим, лучший истребитель Отечественной войны не к концу ее, а к лету сорок третьего.
— Вычеркнуть Лавочкина из списка?
— Нет. Просто посвятить позже, когда он сделает Ла-7 и станет актуальным задел на будущее. Секретность, Лаврентий, не только и не столько от немцев. И даже не от союзников. Если Никитка и те, кто за ним, узнают про «Рассвет», что они решат? Что готовится чистка — и они первые в очереди. Сейчас у них нет шансов — после тридцать седьмого на всех местах, в наркоматах и парткомах, новые люди, они не успели еще сговориться настолько, чтоб доверять друг другу в таком (!) деле. Не пятьдесят третий, когда они уже привыкли, сформировали окружение, почувствовали силу. Но они вполне могут рискнуть выступить сейчас, решив, что терять нечего — а нам этого не надо! И война, когда единство необходимо, и корни пока не высветили — кто-то может бросить информацию хоть тем же англичанам. Так что сейчас будем осторожны. Пока…

США, Нью-Йорк.  
— Вы патриот, мистер Херст? Тогда не откажетесь нам помочь. Тем более что все ваши расходы будут возмещены правительством. Что-то очень странное происходит с русскими конвоями. Надеюсь, вам известно о расхождениях между нами и британцами на этот счет? Караваны в Россию — это не только ленд-лиз, но и грузы, за которые русские платят. А где товарооборот — там и интересы наших бизнесменов, наших компаний. Понятен также и британский интерес — оттянуть этот товарооборот на себя и увеличить долю свою в ленд-лизе, ну и политика — старина Уинни видит в нашем сближении с русскими угрозу своей империи. В этом, как ни странно, ему до недавнего времени помогал Гитлер — печальный пример PQ-17 помнят все.
И вдруг — такое ощущение, что кто-то, проходя мимо шахматной доски, пинком сметает половину фигур, причем с одной стороны! Как русским, до того совершенно не блиставшим в морской войне, удалось добиться таких невероятных успехов за короткое время? Они практически полностью уничтожили германскую арктическую эскадру, причем совершенно смешными силами и не понеся потерь! После чего Уинни даже не заикается о прекращении русских конвоев, а Гитлер в бешенстве вообще разогнал и упразднил свой военный флот, теперь в рейхе есть лишь Морские силы СС, где адмиралом — Гиммлер!
Так не бывает. Один раз русским могло невероятно повезти — но не три раза подряд. Значит, в морской войне появился неучтенный фактор. Какой — мы не знаем. Есть лишь крайне невнятные сведения, что к этому как-то причастна очень большая русская подлодка. Однако же в таких самых авторитетных справочниках, как Джен, нет о ней никакого упоминания, хотя в официальных русских сообщениях назван ее номер, К-25.
На запрос нашей военной миссии, как, впрочем, и британской, русские ответили вежливым отказом. Что и следовало ожидать. Но вот если в их Мурманск прибудет группа корреспондентов известнейших американских газет, специально, чтобы написать о героической борьбе русских с Гитлером, а особенно об успехе их моряков, одержавших невероятную победу? Согласитесь, что тут со стороны русских отмалчиваться будет просто неприлично!
Конечно, они покажут и расскажут не все. Но даже и неполная картина, а также то, о чем конкретно умолчат и о чем попытаются солгать, очень информативна!
Также я надеюсь, что наша свободная, независимая, демократическая пресса, о чем известно всему миру, заслуживает большего доверия, чем эти джентльмены из Интеллендженс Сервис. И совсем другого отношения, даже со стороны русских.
В состав делегации включите моих людей. А то ваши репортеры, при всем к ним уважении, не военные моряки и могут чего-то не заметить, не оценить, не спросить. Места на корабле, идущем в Россию, в конвое PQ-19 мы обеспечим.
И помните, что этого разговора и моей просьбы не было. Естественно, для всех, кроме нас.
Удачи вам, мистер Херст!

От Советского Информбюро, 8 октября 1942 года. 
В течение ночи на 8 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.
В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Отражая атаки немцев, наши артиллеристы уничтожили до батальона вражеской пехоты, 5 немецких танков, до 70 автомашин, 40 повозок с боеприпасами, подавили огонь 6 артиллерийских и 10 минометных батарей противника. Огневыми налетами гвардейцев-минометчиков по войскам противника подбито и сожжено 8 танков, рассеяно и уничтожено до роты немецкой пехоты.
На Ленинградском фронте активными действиями наших подразделений и разведывательных групп за два дня истреблено до 300 гитлеровцев. Уничтожено 11 пулеметов, минометная батарея, разрушено 12 вражеских дзотов и 5 блиндажей. Группа бойцов во главе со старшим сержантом Решкиным, преодолев проволочные заграждения, стремительным броском ворвалась в траншеи противника и навязала немцам рукопашный бой. Сержант Дорохов расстрелял более 10 гитлеровцев. Уничтожив несколько десятков гитлеровцев и взорвав склад с боеприпасами противника, наши бойцы вернулись в свое подразделение.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
— …в общем, после этой подготовки, я его без мата задавлю!
Хотя песенка эта не в тему — кто тут будет шахматным чемпионом через тридцать лет? Но вот подготовка достала! Меня! Сколько раз уж готовившего корабль к походу, но вот так еще никогда!
Смею заверить, что принятие на вооружение нового образца — это всегда тот еще геморрой! Скажете, что торпеды 53-38у, основное оружие советских лодок в Отечественную, не подходит под понятие «новый»? А вы попробуйте привязать их к нашим аппаратам и нашей БИУС? Если еще учесть, что личный состав этих торпед раньше в глаза не видел. Представьте, что вместо привычного АК вам дали в руки кремневую фузею, которую надо заряжать шомполом с дула, и насыпать порох на полку. И завтра вам с этим — в бой?
В общем, выходили на полигон еще дважды. Стреляли по тому же «Куйбышеву», меняя дистанцию, угол растворения, курс и скорость цели, а также глубину пуска. Нашли, что четырехторпедный залп по акустике, с уточнением активным, на дистанции две мили, дает вполне достаточную точность попадания при скорости цели не свыше двенадцати узлов. Причем пуск торпед на глубине тридцать — это вполне нормально. Для транспортов хватит, ну а если «Шарнхорст» придет, так у нас еще 65-е остались специально для такого случая.
А еще, по задумке Зозули, отрабатывали наведение эсминца на ПЛ. Четыре штуки осталось в «Пакете» — тратить лишь в ситуации «жизнь или смерть». Возможности нашего ГАК использовать было ну очень заманчиво — и в то же время, при наличии самой примитивной связи по «Дракону», риск попасть под свои же бомбы! Новый метод состоял в том, чтобы работать ГАС в активном режиме (все равно немецкие субмарины сделать против ничего не могут) и передавать на эсминец пять чисел: пеленг и дистанцию от нас на эсминец, пеленг и дистанцию от нас на цель, глубина цели, после чего штурман на «Куйбышеве» на планшете, транспортиром и линейкой, сначала откладывал от себя наше место, затем получал место цели — при подводных скоростях тогдашних лодок в три-четыре узла. Такая корректировка очень хорошо успевала. В роли цели выступала Щ-422, над которой должен был пройти эсминец, условно «сбросив бомбы». И, по заверению Видяева, наведение выходило довольно точным.
Наконец, Леня Ухов и его спецы из БЧ-4 возились с походно-полевой системой радиоподавления. Соединив радиосканер с ноутбуком и переносной рацией, они очень долго бились с подключением выхода передатчика — к выходным каскадам древнего лампового передатчика на «Куйбышеве». Дальше все шло штатно: сканер давал инфу о всех засеченных рациях, по частотам и способам модуляции, голос или морзянка распознавались программно и забивались «белым шумом» (естественно, если передатчик не входил в список своих). Испытали, приняв радиостанции тральщиков за «вражеские», — прошло на «ура».
Еще Зозуля поставил на уши штаб флота, особенно разведотдел. Надо было узнать примерную дату прибытия конвоя и выбрать место для засады — тут наши данные по немецким военно-морским базам, аэродромам, составу сил ОВР, береговым батареям и минным заграждениям оказались очень кстати; причем место должно иметь достаточную для нас глубину — это на беломорском полигоне достаточно и пятьдесят, а от бомб немецких охотников желательно нырнуть на четыреста, да и минных полей на глубине быть не может, а вот на мелководье очень вероятно. Нашли и такое — восточнее мыса Нордкап, возле полуострова Порсангер, вход в Порсангер-фьорд. Береговая батарея там у немцев будет, но в сорок третьем.
И в завершение возникло еще одно добавление к плану. Главным препятствием в осуществлении плана было люфтваффе. Авиабаза Хебуктен до сих пор так и не восстановила свою прежнюю мощь — трудно было немцам, не так легко найти столько опытных морских пилотов взамен погибших; как показали пленные из сбитых, пополнение было почти сплошь «зелень», новички. И сейчас Зозуля предложил повторить тот же трюк с авиабазой Банак, находящейся как раз у предполагаемого места нашей охоты.
Нет, высаживать на этот раз никого было не надо. По намекам Зозули я понял, что у наших был на Банаке или около него свой «Штирлиц». Из норвежцев, в обслуге? В общем, было известно, что летный состав на базе обитает в таком же щитовом доме-казарме (ясно, аэродром-то норвежский, но во всей их довоенной авиации не было столько, сколько на Банаке сидит сейчас, а потому не было готового жилья, вот немцы и подсуетились). И распорядок личного состава на той базе также был известен: как раз на днях у них намечалось что-то типа юбилея командира или годовщины части… Короче, все летуны там соберутся на пьянку. И если туда положить «Гранит»…
Нужно точное целеуказание? Вот аэрофотоснимок базы. Строения видны, можно привязать к рельефу местности, то есть к вашей карте наведения ракет. Дальности хватает.
Стоит ли расход, один «Гранит», ста фрицевских голов? Да, если эти сто обученных профи с боевым опытом. Известно, как долго фрицы готовили своих пилотов, что боком вышло им в конце войны, когда потери резко возросли, и с обучением новых кадров система не справлялась. Сто опытных морских летчиков… Насколько быстро немцы сумеют их заменить? А ведь погибших командиров эскадрилий — даже звеньев (!) — «зеленью» не заменишь! База Банак… по информации из нашего времени, на лето сорок второго там числился 131 самолет, из них 91 — бомберы, Юнкерс-88. Для сравнения, по тем же сведениям, на Хебуктене было 76. И пока не пришлют новых пилотов (а где их найти в разгар Сталинградской битвы?), о боевой работе с базы Банак следует забыть.
Так что для хороших людей не жалко. Хороших, естественно, для фрицев. И сколько наших людей, а возможно и кораблей, погибло бы от сброшенных ими бомб? И наши, кто остались живы, убьют столько-то фрицев. И изменения истории пойдут по нарастающей.
А Большаков сразу после присяги и награждения отбыл со всеми своими. И из БЧ-4 все же забрали двоих старшин — в Москву, заменить «большаковцев», сопровождавших и обслуживавших компы. Что-то готовится, да ведь там, в 2012-м, база наших диверсов была как раз в тех местах, под Печенгой, которые сейчас мы предлагали штурмовать! С их опытом и знанием местности они будут незаменимы. Ну а мы подождем? Нет, поучаствуем — на своем, морском фронте.
«Бунта на корабле» не случилось. Я очень сильно подозревал, что товарищи ученые догадались если не обо всем, то о чем-то. Но они о том молчали, разговаривая большей частью по делу. Александров, Доллежаль, Курчатов — Серега Сирый шутил, что еще неделя, и любого из этой троицы можно было бы допускать к вахте (не самостоятельной, конечно) по БЧ-5, первый дивизион — ну не неделя, так месяц точно!
И если трое из ученых были полностью удовлетворены и явно спешили на берегу привести в порядок свои записи в блокнотах, то Александров с Курчатовым просились в боевой поход — «туда и обратно». Посмотреть на особенности работы техники в реальных условиях. Я решительно возражал.
— Товарищи, поверьте, что там ничего нового не будет — в сравнении с тем, что вы уже… Если только взрывы фрицевских глубинных бомб. У вас задача — посмотреть и оценить, что нужно нашей промышленности, чтобы научиться делать такие же корабли. Вот и займитесь, это сейчас самое важное. Фрицев топить мы без вас сможем, а вот это дело кроме вас никто не потянет!
И тут Александров спросил:
— Михаил Петрович, а вы вернетесь? Или уйдете назад, в будущее?
Ох, е-мое!
— А куда ж мы денемся? — спрашиваю. — Мы присягу приняли, тут наш дом. Война, знаете, всякое бывает, но я вот хочу вернуться, и именно сюда! Еще вопросы?
— Скажите, а отчего вы так уверены, что мы справимся?
Это уже Курчатов. Так, что мне сам Вождь сказал? В «исключительном случае». А что считать таковым? Ну нет среди них Сахаровых, знаю, никто на Запад не побежит! Ладно!
— А как вы думаете, почему собрали именно вас? Проектант, строитель, ученый-теоретик, двое ученых-конструкторов. Так я вам отвечу. Кто спроектировал у нас первую атомную субмарину? Кто ее строил? Кто разрабатывал теорию? Кто делал реактор? Кто изобретал оружие? Сказать вам ответ — или догадаетесь сами?
Молчат. Но видно, что поняли.
— Тогда позвольте дать вам совет, Николай Антонович. (Доллежаль встрепенулся.) Это вообще-то вам товарищ Сирый должен был сказать, но раз так вышло… Он говорил, что почти все, что вам нужно, есть в книге про водо-водяные реакторы, он сказал, вы знаете, в какой, среди других материалов. (Доллежаль кивнул.) Радиация — это страшно, у нас были и умершие, и инвалиды. Думаю, будут и у вас, но с книгой вы пойдете быстрей, все хоть работать начнет сразу и эффективно. А значит, жертв будет меньше.
— А… год какой?
— Первая наша атомарина, «Ленинский комсомол», вошла в строй в пятьдесят девятом. Сейчас, учитывая наш опыт, если сделаете в пятидесятом, то будет просто отлично.
— Эта война продлится до пятидесятого?
— Мы взяли Берлин в сорок пятом, в мае. У вас, думаю, получится раньше.
— А зачем тогда?
— Вы думаете, эта война последняя? Так я отвечу: пока социализм и капитализм сосуществуют, вечного мира не будет. Нас будут стараться уничтожить — всегда. И останавливать их будет лишь наша сила.
— А кем вы там были?
— Тем же, кто и здесь. Командир атомного подводного крейсера «Воронеж», вот этого самого, построенного в тысяча девятьсот восемьдесят девятом. Здесь, на «Севмаше», так будет называться завод, о котором говорил товарищ Сталин. Где будут строиться ваши корабли.
Молчат «товарищи ученые». Но вот вижу — их проняло. Теперь они покоя знать не будут. И все сделают, чтобы осуществить скорее, чтобы стаи наших атомарин вышли в океан к началу пятидесятых. Значит, не зря им сказал.
— Так! — Старший майор выскочил откуда-то, как чертик из бутылки. — Рассказали все же, Михаил Петрович? Помню, что разрешено, но раз уж так случилось, товарищи, прошу задержаться на собеседование по секретности и режиму. Все помнят, что такое «ОГВ»?..

Уходим наконец в море.
С конвоем пока неясно, но вот по аэродрому прошла отсечка, «день X» минус Эн. Потому выдвигаемся на исходные. С нами — «Куйбышев» под флагом Зозули, усиленный двумя нашими расчетами ПЗРК, и те же два тральца проводят нас до глубин за горлом Белого моря.
Я дал накачку Сереге — не хватало еще гробануться из-за какого-то лопнувшего клапана. Может, я и обнаглел, но возможный отказ техники кажется сейчас мне более опасным, чем фрицы. Серега, однако, проникся и гоняет теперь своих.
Так вот и идем. Люфтов в воздухе не видно, лодок не слышно, ну а появление в Белом море немецких надводных кораблей — это паранойя даже для меня. Да и осталось тех кораблей… Эх, если б еще и «Шарнхорст» утопить! А ведь придет он на Север в январе… Подкараулить на переходе, где-нибудь возле Нарвика? И ведь хрен проскочит — гидроакустикой засечем, и пусть хоть все эсминцы, что у них есть, в эскорт ставят, это даже не смешно. И — 65-ю ему, специально бережем пару, для него и для «Принца». Что там у них осталось? «Нюрнберг», «Лейпциг», да еще с десяток «Нарвиков» в строй вступят. И все!
Адаптировались, в общем, разницу, считай, и не ощущаю, что 2012-й, что 1942-й. Не вижу я «рабства сталинской системы», не чувствую угнетения. Делаем свое дело, как подобает, — и довольны. Ну от чего свобода может быть на подлодке в походе? От приказа? От необходимости выполнить задачу? Бред…
Помню, в телеящике видел, как какой-то вонидзе очередной распространялся: по капле выдавим из себя совка! Поскольку совок — это внутренний раб, сам себя отягощающий обязательствами, полет свой связывающий, гирями на шее. Так сбросим эти гири — и ощутим себя свободными, никому ничего не должными личностями! И будем наконец жить, получая удовольствие, беря от жизни все, для чего человек и предназначен!
А вот если «к бою и походу готовьсь!», вы бы с такой личностью пошли?
Подчинение, обязательство равно рабству? Да нет, знаете… Перед провалом фильм видел немецкий, две тысячи какого-то года, название забыл… Современная Германия, студенты психологию-социологию изучают, ах-ох, как же это фюрер когда-то всех поработил? Тогда профессор предлагает им что-то вроде учебной игры. Вы — общество, давайте придумаем, общая форма — белые рубашки, к примеру, — общее приветствие и знак: поднимающаяся волна. Попробуйте просто побыть членами «Волны» несколько дней, а после напишете рефераты, зачту.
Сначала — просто игра, веселье. Давайте тогда и акцию общую придумаем, нарисуем наш знак, волну, в самых разных местах — и в универе своем, и по городу. Вместе держимся, помогаем по мелочи. Пока — игра. И вдруг одного из них обижают какие-то турко-арабы, причем насквозь несправедливо. А он — один из нас. И наше дело — правое. Потому разбираться с этими турками приходят все. И вдруг чувствуют, что вместе мы — сила. Чисто по Маяковскому: «единица, ноль, а если в партию сгрудились малые…».
Дальше там, по фильму, пошел уже перегиб, когда начали обижать тех, кто «не мы», даже убить кого-то захотели, и напрасно профессор, который все заварил, кричал: «Эксперимент закончен!» — его уже никто не хотел слушать. Вот он, звериный оскал фашизма!
Что, на мой взгляд, было притянуто. А почему, собственно, нельзя было остановиться? Ну вышла бы «Тимур и команда» по-немецки…
Но интереснее другое: рабством это не назвать! Не пройдет здесь категорически «я господин, а вы быдло». И плетью в ряды никого не загоняют. Делать что-то общее не принуждают. И за пустыми словами, одними лишь обещаниями не пойдут: только реально, на деле почувствовав, что так лучше! Добровольно решив, что стать «пальцами руки миллионнопалой» и успешнее, и безопаснее, чем жить поодиночке.
И как это все же назвать? А я отвечу: совок! Человек, привыкший, что он «один из», а не уникальная отдельная личность. Вбивший себе в подкорку, что одному в этом мире не выжить, а вот «колхозом» — это да! В итоге посмотрите в эту войну на нас с немцами — и на англичан. И скажите, англы и юсы немцев на равных победили бы, без численного и технического превосходства? Чем там у них кончалось, даже в сорок пятом? Арденнами? И стоит ли после этого «из себя совка выдавливать»?
Кстати, спросил я у Кириллова, что с англичанином тем будет? Любопытно просто. «А все по закону, — ответил товарищ старший майор. — Признай бритты факт шпионажа, ну выслали бы мы этого Дженкинса из их миссии. Хотя толку-то, другого бы прислали! Но все же союзники пока… И передали бы им этого матроса Райли до кучи; да, может, вспомнили бы случай этот, когда британцы стали бы на нас наезжать, если кто из наших так же завалился бы. Но англичане — и Дженкинс, и капитан парохода — все отрицали: ничего не знаем, а может, этот Райли немцами завербован был?» А коль так, то и пошел он крайним, по всей строгости военного времени, за шпионаж. Своего, выходит, сдали за копеечную политическую выгоду, самки собаки!
А будь у нас? Лично я своего матроса, которого сам туда послал, вытаскивал бы до конца! Иначе просто в зеркало смотреть будет тошно. Ну нельзя делать то, о чем тебе самому после противно будет вспомнить! Потому что дальше пойдет одно из двух: или тебе это станет постоянно душу грызть, как жук-древоточец, или ты просто станешь чуть больше сво… (Прадеды сказали бы: «Душу погубишь», — но вот не верю я в Бога и рай!) Не моралист я, а циник: хочу жить спокойнее и не мучаясь. И не европеец я, а все же совок. И меняться не намерен. За свой участок отвечаю головой, а выше командующий есть. Сам командующим стану — ну, значит, фронт мой расширится, а принцип останется: все равно главком надо мной.
Белое море прошли. Тральцов отпустили. Глубина — уже приятнее. Ныряем на двести пятьдесят и держим ход в двадцать. Чем меньше будем болтаться в радиусе действия немецкой авиации, тем лучше. Нам-то без разницы, а вот «Куйбышеву»? Он, кстати, нас не теряет — держится чуть позади нашего левого траверза. В молодости, когда этот эсминец был «Капитан Керн» Балтфлота, тип «Новик Путиловский», он по паспорту мог и тридцать пять выдать… но корабли быстрее людей стареют, машины изношены уже, однако тридцать, наверное, ему еще по силам. Значит, и мы прибавим…
Все работает нормально — три месяца всего прошло с июля, срок обычной автономки. Вахта за вахтой, так без происшествий пролетаем до меридиана Иоканьги. «Куйбышев» упорно идет рядом. (После Зозуля мне скажет, что именно сейчас по-настоящему поверил в возможности «Воронежа» — что подлодка, не всплывая, может удирать от эсминца через половину Баренцева моря. Но это будет после, пока же, как условлено, в этой точке подвсплываем под перископ, поднимаем антенну, обмениваемся информацией.)
Пока все выходит удачно. Меньше чем через сутки нам надо быть у Порсангер-фьорда. Затем отойти к северу, где через двое суток у нас рандеву с эсминцами «Гремящим» и «Сокрушительным». И — назад, на позицию, ловить конвой, который должен подойти еще через день (плюс-минус сколько-то).
А на аэродроме Банак — девяносто «юнкерсов» (надеюсь, сейчас чуть меньше, все же в битве у «Тирпица» и британцы кого-то посбивали). Но все равно нашим эсминцам будет крайне тяжело — как на Черном море в сорок третьем, где эти «юнкерсы» утопили сразу троих наших, «Харьков» и две такие же «семерки», как «Гремящий». Две 76-миллиметровые и пять 37-миллиметровых автоматов — совсем не смотрится такое ПВО по сравнению с пятью-шестью 127-миллиметровыми универсалами, плюс четырнадцать 40-миллиметровых «бофорсов» и столько же 20-миллиметровых эрликонов у штатовских «флетчеров» и «самнеров» — а ведь и те погибали от японских авианалетов. И потому придется нам сыграть роль самого эффективного ПВО — если не «наши танки на вражеском аэродроме», то «Гранит» по казарме летного состава. И никак иначе, поскольку место будущей охоты на конвой выбрано здесь — и немецкие бомберы в самый разгар действа ну совершенно нам тут не нужны.
Курс — вест. Идем на позицию.

Подводная лодка U-703, командир Хейнц Байфилд.  
Норвежское море, 11 октября 1942 года.  
Ослиная задница! Все по-дурацки! При «папе» Денице такого не было!
У него было свято: вернулись живыми — неделя на техобслуживание и регламентные работы и две недели отпуска, хоть домой в рейх, хоть отдыхай как хочешь, любой разгул и удовольствия, какие можешь найти. И награды заслуженные — прямо на пирсе, сразу, без всякой бюрократии. А что такое «жирные годы», объяснить — или вам уже рассказали?
И — нет «папы», попал под гнев фюрера. Только вернулись с битвы при «Тирпице». Что это такое? Это когда, вместо охоты на «восемнадцатый» конвой, тебя посылают за орденами и победами, драться с британской эскадрой. А тут лишь торпеды с дальней дистанции, и скорее убегать, пока асдиками не засекли. Нам повезло, а вот U-377 и U-405 не успели. Так и не ясно, кто «Тирпиц» утопил, тут и люфтваффе претендуют, и U-403 якобы не промахнулась. А если «Тирпиц» на тот момент сочтут уже вражеским линкором — то это сразу Рыцарский крест! Вернулись и узнали, что мы, оказывается, уже СС. И порядки совсем другие!
Никакого отдыха — только дозаправились, все положенное приняли, и марш в море, поскольку солдаты фюрера не должны пребывать в праздности, когда их камрады гибнут где-то под Сталинградом (кто знает, где это?). И чтоб приглядывать за нами в море, включили в экипаж кригс-комиссара. Который должен, теоретически, подтверждать каждый (!) мой приказ на предмет согласия с линией партии. Именно так — каждый. Однако нам «повезло» получить кадра, отродясь в море не бывавшего, тем более на субмарине — зато, надо полагать, абсолютно надежного идейно, получившего от команды прозвище Свинорыл, точно характеризующее его как внешне, так и внутренне. И когда он рядом, я или любой другой офицер, отдав приказ, должен сначала объяснить ему, зачем, нет ли тут саботажа или трусости. Вы можете представить, как тут командовать — мне, получившему второй Железный крест за разгром «семнадцатого» большевистского конвоя? Я в кригсмарине с тридцать четвертого, воюю с самого начала, через все прошел, что только мог командир субмарины, — и должен спрашивать дозволения на каждое свое действие у сухопутной крысы, посаженной мне на шею?
И эта миссия. Кто там, наверху, догадался отправить субмарины в противолодочный дозор, причем у нашего побережья? Точно, не наши — а умники из СС. Во-первых, «тип VII» — все ж океанские лодки, а для подобных задач в кригсмарине «челны» были, малые лодки «тип II»; во-вторых, тральщики «тип М» справятся с этим гораздо лучше, а уж тем более авиация. Но попробуй откажись — капо в концлагере объяснять будешь, что приказ дурацкий! Или — ротному фельдфебелю на Восточном фронте. Говорят, в штабе кого-то уже разжаловали — и рядовым в пехоту, под этот Сталинград.
Так что действительно спокойнее этот шторм в море пересидеть. Все безопаснее, чем прорываться к конвою. Причем не только для нас: как нам огласили, «пропавшие без вести» будут считаться перебежавшими к врагу, в отсутствие доказательств обратного, — с заключением семей в концлагерь. Как это на боевой дух экипажа повлияло, объяснять надо?
Вот и болтаемся у входа в Порсангер-фьорд. Считается, что мы должны заметить вражескую субмарину еще на подходе, быстро погрузиться и атаковать ее торпедами. Стою на мостике, дышу свежим воздухом. Свинорыл тоже наверх выполз, смердит. В самом прямом смысле, поскольку вчера в сортире продул баллон на себя (подозреваю, помогли ему, что-то подкрутили). Отчего стало лишь хуже: во-первых, в отсеке воняет так, что даже для лодки невыносимо, а там, между прочим, спальные места, а во-вторых, душа на лодке нет, и будет наш партайгеноссе еще долго распространять вокруг амбре, хоть противогаз надевай. Тем более въедливости и злобы у него это происшествие совершенно не убавило.
— Контакт, пеленг 66, очень неустойчивый, слабый… потерян, — доклад акустика.
Смотрю в том направлении — ничего. Море на редкость спокойное для этого района и сезона, даже перископ был бы замечен. Может, загоризонтная, сильно шумящая цель попалась? Или акустик ошибся, фоновый за контакт принял? Эх, «Моцарт», предлагал же я Марксу с U-376 много чего, если он своего акустика, «бриллиантовые уши», уступит — и где он теперь? Сгинул в Карском море, причем со всеми направленными туда — что наводит на размышления. Та радиограмма — неужели у русских появились торпеды по лодке, на глубине? Бред. Как прицеливаться, определить направление и глубину?
Но все же лучше подстрахуемся. Лево на борт! Курс 270. Полный!
— На каком основании? — Свинорыл щурится, в море смотрит. — Я так понял, что это вот там, а что-то шумящее — там? От боя уклоняетесь? Отставить приказ, потрудитесь объяснить!
А что объяснять? Что будешь тут осторожным, когда родных в лагерь, если что? С другой стороны, может, и впрямь, загоризонтный, и сейчас кто-то «жирный» появится? С того направления, от русских баз? Может, и прав партайгеноссе?
— Контакт, пеленг 63, слабый… потерян.
А вот это уже серьезнее! Видимость с мостика лодки, изменение пеленга, время между — какая в итоге скорость загоризонтной цели? Что-то многовато. А вот для субмарины, занимающей классическую позицию для атаки по нам, впереди по курсу, чтоб мы прошли перпендикулярно, прямо им под прицел… Но нет ведь перископа, не видно!
— Контакт, пеленг 63, короткий высокочастотный импульс, меньше секунды.
— Лево на борт! Курс 270 — исполнять! Ход — полный! Слушай, партайгеноссе вонючий, ты понимаешь, что сейчас тонуть будем все? Еще вякнешь — по возвращении доложим, что ты выпал за борт, все подтвердят.
— Да что вы се… аа…
— Понял? Вон с мостика, живо!
Так, что бы это ни было, оно осталось за кормой. Уже не догонит. А уклониться от торпед с кормовых курсовых — тьфу!
— Контакт, пеленг 55, очень слабый, на пределе… пеленг 50…
Что?! Это не только не отстает, но и догоняет под водой — нас, идущих пятнадцатиузловым? Дальше уклоняться или?.. Лучше мишень не будем изображать, живыми будем!
— Все вниз — погружение!
Черт, надо было радировать… А что именно? Что нас преследует что-то подводное и быстроходное, не поднимая перископа? Время — пока зашифруем, отправим… А тут решают минуты. Нет, лучше уж лишний шанс на жизнь! Хотя если короткое, то успеем. Пока антенна на перископе, над водой.
— Радист, кодовый — «атакован подводной лодкой».
В перископ — все чисто. Ныряем на пятьдесят. Ход малый, всем соблюдать тишину — как при бомбежке. Акустик слушает. Пока тихо. На дно лечь, затаиться — так глубина тут за триста, не выдержим. Даже для рекорда U-331 много, когда она после утопления «Бархэма», спасаясь от его эскорта, нырнула на двести шестьдесят пять при предельной сто восемьдесят. Все тихо — но оттого и странно, непонятно, с чем столкнулись. Даже Свинорыл притих. Тишина. Кажется, оторвались. Что бы это ни было — оно ушло.
Пинг! Если бы не слушали все в полной тишине, не заметили бы. По корпусу — будто камешек. На глубине? Еще раз…
Не ушло. Это локатор. Только у англичан он работает непрерывно — корпус звенит, как от струи песка. Здесь же — короткими: импульс — уточнили — взяли на прицел. Одна надежда, что ничего не смогут они нам сделать, пока мы под водой! Если только та радиограмма не оказалась правдой.
А ведь не перестраховались бы, могли бы и сразу нарваться! Шли бы так, прежним курсом — до торпед в борт. И уже рыб кормили бы.
— Торпеда в воде, пеленг не меняется, идет на нас!
Вот он, момент истины. Рули — на всплытие! Изменим глубину. И лучше — в меньшую сторону: внизу шанса не будет совсем. Пять атмосфер избыточного за бортом или десять — разница большая.
Я ничего не слышу. Странно, обычно торпеды можно различить «невооруженным ухом». Хотя если на глубине электрическая, шумит меньше.
— Торпеда, пеленг не меняется!
Моторы — полный! Бросок вперед — должен вывести из-под удара. Даже если они как-то сумели увидеть, точно прицелиться. Аккумуляторы будут разряжены — плевать! Механики, выжмите положенные восемь узлов вместо трех, ведь когда в нас стреляли, «торпедный треугольник» решали, исходя из нашей скорости в момент пуска!
— Торпеда, пеленг изменился на корму. Снова изменился — обратно!
Наводится на нас?! Что делать, что?
— Командир, продолжать всплытие? Глубина двадцать, уменьшается.
И тут нас ударило. Лодка вздрогнула, и даже сквозь задраенный люк на «Потсдамскую площадь», кормовой аккумуляторный, можно было слышать оглушительное шипение — это рвался наружу воздух и вливалась вода. Но люк пока держал, и переборка прочная, должна выдержать. А что в корме?
— Дизельный докладывает: их заливает! Переборка деформировалась и пропускает воду из четвертого! Просят разрешения отступить в шестой.
Разрешения не будет. Пусть подкрепляют переборку, заделывают течь — чем могут и как могут. ЦГБ кормовые тоже наверняка повреждены, мы выдержим затопление не больше чем одного отсека с прилегающими к нему цистернами, два — это уже смерть. Продуть носовые и средние ЦГБ, воздух в кормовые перекрыть! И моторы, лишь бы не сдохли! Пока у нас дифферент на корму, тяга моторов компенсирует минусовую плавучесть. Но когда выйдем наверх, носовая оконечность окажется над водой и непременно опустится, дифферент уменьшится — и хватит ли его, чтобы остаться на плаву? Не говоря о том, что аккумуляторы сдохнут через час или даже меньше. В каком состоянии кормовая группа, как раз в том, четвертом отсеке, куда попадание?
А все, кто остался в пятом и шестом, обречены, если только не попробуют выстрелить торпеду из кормового аппарата и выбраться через него. На что явно не хватит ни воздуха, ни времени. Впрочем, неизвестно, насколько мы все их переживем.
Значит, надо исполнить последний воинский долг. Успеть сообщить, с чем мы встретились. Чтобы те, кто придут после нас, были удачливее. И чтобы не тронули семьи.
— Радист, как всплывем, передать открытым: торпедированы подводной лодкой, на глубине, управляемые торпеды, скорость преследования под водой у субмарины противника свыше двадцати узлов. Погибаем за фюрера и Германию. Наши координаты. Командир и экипаж U-703.
— По глубомеру, рубка из воды!
Верхняя вахта, наверх — сигнальщики и артиллеристы. Готовиться к оставлению лодки? Нет — будем драться до конца! Радист — передача!
Открываю верхний люк, как положено командиру. И тут Свинорыл бросается на меня всей тушей, стягивает с трапа, карабкается сам и пытается открыть. Его едва оттаскивают, он вырывается и воет. Успокаивается, лишь получив по голове рукоятью парабеллума. Валяется, как мешок, живой или нет — черт с ним!
Наверху такое же серое море. И ледяная вода. В единственную резиновую шлюпку влезут максимум шестеро из сорока пяти человек на борту, прыгать же за борт в пробковом жилете — это еще более мучительная смерть, чем захлебнуться в отсеке тонущей лодки. Поэтому еще неизвестно, кому больше повезет, — тем, кто со мной, или тем, кто остался внизу. Но мы по крайней мере сделали все, что могли.
— Командир, радиосигнал не проходит! На волне непонятные помехи.
— Командир, перископ, пеленг 355, дистанция семь кабельтовых.
Вот он — враг, показался. Артрасчету — открыть огонь! Восьмидесятивосьмимиллиметровые — хоть отпугнут. А если повезет — повредят перископ.
— Две торпеды, справа, пеленг 350!
Не увернемся. У нас сейчас даже не восемь узлов — хорошо, если шесть. И дистанция мала. Это уже не бой, а добивание.
— Приготовиться покинуть лодку, командир?
Нет. И не успеем уже, и не Карибское море. Даже если эти, русские или британцы, всплывут, чтобы нас подобрать, — десять-пятнадцать минут в холодной воде не продержаться. Хотя сам пока не тонул в этом море, но нам сообщали об опытах с русскими пленными. При температуре воды в шесть градусов человек выдерживает в среднем десять минут, причем возможна мгновенная остановка сердца. Лучше уж погибнуть на своих постах, как подобает германским воинам.
Нет, осталось еще одно, последнее. Из люка появляется харя Свинорыла. Прежде чем он успевает, подскочив ко мне, раскрыть пасть, я отдаю приказ, и матросы верхней вахты хватают его и с размаха перекидывают через ограждение рубки. Он падает на борт, скользит по нему, барахтается в воде. Зачем я сделал это? Викинги, мои предки, уходили в небытие на горящем драккаре, не выпуская оружия из мертвых рук. Когда U-703 станет нашим погребальным кораблем, пусть на ней не будет ни единого труса. Мы заслужили это, честно сражаясь. Есть Валгалла или нет? Сейчас узнаем…

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
И черт принес этих фрицев? На свою собственную беду.
Засечь дизелюху в надводном для нашей акустики — это даже не смешно. Однако же эта цель сейчас совершенно не стоила того, чтобы нам отвлекаться от выполнения основной задачи. А посему, если они гребут куда-нибудь в Атлантику, пускай! Живите пока, сейчас вы нам неинтересны.
Однако же эта лодка упорно болталась в интересующем нас районе. Меняла курс, но не уходила. Будто наш или англичанин заряжает батареи в зоне ожидания, чтобы с темнотой выдвинуться ближе к берегу, на путь конвоев. Это при том, что я точно знал: наших лодок в этом районе нет, а опознание по сигнатуре, акустическому «портрету» однозначно указывало на «тип VII». Но, может, у англичан какой-то тип лодок дает такую же сигнатуру?
Как бы то ни было, еще один участник на сцене, это уже непорядок. Надо разобраться…
Аккуратно сближаемся на десять кабельтовых, всплываем под перископ. Включаем режим видеозаписи, делаем снимок и ныряем. Собираем «консилиум», изучая снимки, делаем однозначный вывод — «семерка». Ну, раз сами напросились…
Тем более что хочется попрактиковаться в стрельбе торпедами этой эпохи, по реальной цели. Насколько хорошо будет получаться?
И ведь опять жаба подвела! Позиция была, как на беломорском полигоне: веер четырьмя уже достал бы! Но вот захотелось, чтоб только две, а не четыре, для чего надо было дистанцию сократить вдвое же, для такой же вероятности попасть. Зачем старые торпеды экономить? А вы посчитайте: шестнадцать на борту, четыре полных залпа, четыре цели. Если сейчас попадем и еще кого-то так же подловим — то целей уже будет пять! Короче, выдвигаемся вперед!
Хорошо выходит. Еще чуть-чуть, аппараты уже товсь, до залпа меньше минуты! Пингуем последний раз, для уточнения — и тут этот чертов фриц резко меняет курс и увеличивает ход! Заметил?
Не хочешь, значит, по-хорошему? Как один персонаж говорил: мы тебя не больно утопим. Теперь это уже вопрос принципа. Ныряем на двести пятьдесят, при том что тут глубины чуть за триста, и ложимся на курс преследования, прибавив оборотов. Нырять приходится, потому что на малой глубине винты на большом ходу кавитируют, с шумом. Не хватает только привлечь кого-то еще! Наш ход — восемнадцать, мы успеем догнать этого фрица и снова занять позицию у него на курсе. И сдохни, жаба, теперь буду бить всеми четырьмя. Но ты утопнешь, однозначно. Акустик докладывает пеленги на цель. Мы догоняем. Сейчас выйдем на траверз и начнем сближаться.
— Михаил Петрович, — в первый раз подал голос Кириллов, — не надоело еще в войнушку играть? Утопите его, и продолжаем все по плану. Используйте самонаводящиеся.
Старший майор вызвался с нами добровольно. Аргументировав так: если вы не вернетесь, мало ли что, так мне товарищу Берии лучше не показываться. Так что с вами мне спокойнее, если не помешаю, конечно.
Не помешает. Его старшинство даже Пиночет молчаливо признал. И Григорьич. Потому как только Кириллов появляется на «Воронеже», так он фактически, для экипажа, сразу становится и за замполита (хотя не было их еще, до января сорок третьего военкомы были), и за особиста; в чисто морские дела не вмешивается, что, кстати, очень ценно, но вот «человеческий фактор» в значительной степени замкнул на себя. Кто чем дышит, о чем думает, ненавязчиво так… В общем, «жандарм», умный, толковый, истинная опора государства и государя. Если у царя-батюшки такие же служили, как же он революцию прохлопал?
Но — снова жаба. «Малюток» у нас осталось всего три. И две желательно оставить для изучения. Думаю.
— Цель пошла на погружение.
Ну все. Ты сам выбрал, фриц. Ждать, пока ты всплывешь, можно и сутки, которых у нас нет. А вот уйти от нас теперь ты не сможешь никак. Тоже уменьшаем ход, подкрадываемся девятиузловым. Так как у фрица максимум три, сближаемся быстро.
Фриц думает, что затаился. Хотя мы его отлично слышим. Есть вообще-то дикая такая идея, подойти так метров на двести, но ниже его, и стрельнуть обычной торпедой предков, чтобы она, выходя на установленную глубину, тупо долбанула фрица в борт. Заманчиво, но авантюрно. Во-первых, нет уверенности, что эта торпеда нормально выйдет на глубине, мы не пробовали больше тридцати метров, а вертушка-предохранитель крутится, если встанет на боевой взвод в аппарате, то от любого сотрясения рванет. Во-вторых, надо точно знать угол тангажа торпеды, примерно рассчитать можно, а с точностью до градуса? В-третьих, с нашей массой и инерцией подойти точно — это проблема, а вот «семерка» — цель малая и верткая, тут может быть все, что угодно, вплоть до тарана!
Потому работаем проверенным способом. Сближаемся на милю, короткий «пинг» для последнего уточнения в БИУС, если фриц и услышал, плевать, и пуск! Фриц задергался, всплывает. Попадание! Продолжает всплывать. Мы тоже — идем на перископную. Смотрим.
Так, что имеем. Фриц сел на корму и, по докладу акустика, работает электромоторами, на поверхности. Что означает: дизеля у него накрылись, а батареи хватит ненадолго. Но отпустить тебя теперь мы никак не можем: кто знает, что ты успел услышать и понять? Да и надо же наконец попрактиковаться в стрельбе старыми торпедами. Чем я хуже того англичанина, который «Бельграно» утопил без всяких изысков, прямоходной и несамонаводящейся, как в эту войну? Скорость цели визуально оцениваю в шесть, дистанция… Пожалуй, двух торпед в залпе все же хватит.
Фриц пытается огрызаться — стреляет! Снаряды его палубной пушки, восемь-восемь, нас не достанут, но перископ могут повредить. Сцуко! А ведь опустить не могу, тогда и антенну придется, а это нельзя. Ухов доложил: тот что-то радировать пытался, так что мы глушим. Ничего, сейчас тебе прилетит. Ну вот, одно попадание, но тебе хватило. Когда столб опал, на поверхности мелькает что-то, и все. Нет, в воде еще вроде кто-то барахтается, или мне показалось?
На радаре — чисто. И вообще до захода солнца остался едва час, так что авиации можно не бояться, по крайней мере в ближайшее время. Акустики бдят — надводных и подводных целей тоже не наблюдается, и на дно им не залечь, глубоко. И берег все ж не рядом, чтоб нас могли оттуда увидеть. Так что риск оправдан — всплываем.
Радар, сканирование эфира, акустики — все бдят. И расчеты с «Иглами» на палубе. Сейчас посмотрим, стоила ли игра свеч. Выловим информацию, оправдавшую всплытие и потерю времени — или нам снова не повезло? Сначала «Малютку» в расход, теперь это…
— Человек за бортом! Два человека! Три…
Максимально приближаемся, в темпе готовим шлюпку. Радар, эфир, акустика — все чисто. Можно рискнуть. Кого выловят на этот раз?
На борт поднимают двоих — как мешки. По докладу старшины Логачева, «там еще трое плавали, но уже холодные точно». Один в форменном кителе, по знакам различия, как заметил Кириллов, капитан-лейтенант. Снова командир лодки попался? У второго форма какая-то непонятная, тут даже наш «жандарм» затруднился ответить, черная, похожая на эсэсовскую.
— К Князю их, и охранять! — командую я. («Большаковцев» нет, кого озадачить?) — Петрович, распорядись, кто меньше занят.
Ну а нам наверху делать больше нечего. Пока еще кого-то черт не принес.
— Все вниз, погружение!
Ныряем под перископ. Наверх выставлены антенна и РКП. Работают компрессоры, пополняя запас воздуха высокого давления — но даже с этим мы противника надводного и подводного услышим раньше. Все ж не начало двадцать первого, когда такая наглость вблизи базы НАТО привлекла бы серьезные неприятности в мирное время и была бы однозначно гибельной в военное. Что может быть сейчас худшим вариантом? Прилетит «Дорнье» с зорким пилотским глазом в качестве единственного средства обнаружения и парой 50-килограммовых глубинок вместо самонаводящихся торпед. Вражеские субмарины, главный наш противник там, здесь вообще можно не считать угрозой, по крайней мере пока мы под водой. Ну а надводные корабли даже в нашем времени против таких, как мы, были скорее «сторожами» и «загонщиками», чем активными «охотниками». Да и нет сейчас в Норвегии немецких эсминцев. Хотя, по статистике, в эту войну, если брать все субмарины всех флотов, утопленные надводными кораблями, то наиболее отличились не эсминцы, как ни странно, а всякая мелочь: фрегаты, корветы, тральщики, эскортники, даже траулеры мобилизованные и то эсминцы опережают. Это при том что эсминцы, как правило, имели приоритет в оснащении разными новинками вроде гидролокаторов и реактивных бомбометов, да и экипажи на них были кадровые — не вчерашние рыбаки. Слышал объяснение, что если для эсминцев охота за субмаринами была лишь «одной из задач», то эскортная мелочь только этим и занималась: практика и опыт были не в пример больше. Что имеет к нам самое прямое отношение: если немецкие «зерштроеры» за всю войну вообще не могли похвастаться ни одним успехом в противолодочной войне (да и «большие миноносцы» тоже, но тут я не уверен), то на счету их мелочи только наших лодок несколько, и в их числе — видяевская Щ-422, в той истории погибшая в июне сорок третьего.
Ну да мы же им подставляться не будем. Намного раньше обнаружим. И простор, и глубина — поди поймай. И локаторов все ж на 800-тонниках не было. Ищите!
Пока же — кого мы там выловили? Где «жандарм»? В медотсеке? Ну да, из всего экипажа немецким владеют лишь он да Сидорчук. Запрашиваю по «Лиственнице»: как успехи? Отвечает Князь:
— Оба пришли в себя, годны к допросу, это плюс. Один годен ограниченно, это минус.
— Что значит ограниченно? Башкой долбанулся, крыша съехала?
— Оказался буйным, сразу полез в драку, пришлось усмирять. Перелом руки и двух ребер — впрочем, за ребра не уверен, тут могло быть и раньше, ударился, когда за борт вылетал. Ну и фэйс немного отрихтовали в воспитательных целях. Я ему укол вкатил, спит сейчас.
— А второй?
— Полностью лоялен. Наблюдая за процессом, впечатлился до упора. Сейчас «жандарм» наш с ним общается.
— Кто они, установили?
— Так точно. Один, как и думали, командир лодки. А вот второй, держись за стул, Михаил Петрович, это ихний комиссар! По приказу самого фюрера назначаются сейчас на каждый корабль для контроля над идейностью и обеспечением линии, ну, в общем, все как у нас в семнадцатом! Даже право отменять приказ командира и то у нас содрали, собаки!
Думаю, раз буйный и идейный, то это комиссар. А командир значит, как Брода. Оставляю ЦП на Петровича, иду в медотсек. Застаю там, кроме Князя и Кириллова, еще Пиночета, Сидорчука, главстаршину Логачева и двоих матросов. Немец сидит на стуле, весь вжался, будто хочет ниже ростом стать, что удается ему плохо — рослый, откормленный, харя хоть в депутаты (и здоровенный фингал на морде, вокруг левого глаза). Переодет уже в сухое, но мундир его тут же валяется, действительно странный — вроде флотский, черный, но на воротнике и рукаве руны СС, молнии скрещенные. Так значит теперь — не кригсмарине у них, а ваффенмарине СС, слышал уже…
Увидев меня, Князь вскакивает по стойке «смирно», вскидывает руку к пустой голове — приколист хренов! — и незаметно толкает локтем Сидорчука, тот, моментом врубившись, делает то же самое. Кириллов досадливо машет рукой: не мешайте, проходите, садитесь, видите, мы работаем.
И тут немец вскакивает и, выбросив руку в их приветствии, совсем как в кино, орет со всей глотки:
— Хайль Сталин!
Мы все так и грохнули смехом. Даже Кириллов.
— Вояка, блин! — говорю. — Александр Михайлович, чтоб вас не отвлекать, что у него по моей части? Какая боевая задача у них была, какие силы еще развернуты. Что они о нас сообразили? И успели ли радировать? В общем, все, что он конкретно ценного для нас сейчас знает как командир лодки.
— Михаил Петрович, так это не командир, а «комиссар» их. А командир в изоляторе отлеживается, после того как с ним Сидорчук с Логачевым пообщались…
Я столбенею. Кириллов рассказывал, как Брода, командир U-209, на допросе спешил выложить все, что знает и не знает. Командир U-251, которая в Карском море без винтов болталась, тоже, как в плен попал, кололся до дна, как в детективах пишут. И даже командир U-376 с интересной фамилией Маркс (да еще и имя у него Фридрих-Карл, вот юмор, если и впрямь какой-то дальний родственник?) — тоже, как обмолвился старший майор, упорства особого на допросе не показывал. Но если ты комиссар, то по должности обязан идейным быть на двести процентов, это ж специальность твоя, такая же, как торпедист или механик, ты должен пример всем показывать и за собой вести! Делом пример, а не языком. Правильные слова, когда спокойно, любой козел может проблеять, а ты выстоять попробуй, когда вот так. Значит, не человек ты, а полное дерьмо собачье — и уважения заслуживаешь столько же.
Всяко меньше, чем второй. С ним перестарались явно мужики. А полегче нельзя было?
— Так шибко буянил, — заявляет главстаршина. — Вот честное слово, если б нам большаковские на заводе приемы всякие не показывали, правда я и на гражданке еще занимался карате и айкидо немножко, так не усмирить было бы никак! Я ему руку на болевой, а он так вырывался, что, ей-богу, сам себе сломал! Лишь когда товарищ старший мичман (Сидорчук по переаттестации стал младлеем, но отчего-то ему нравилось, чтоб его называли по-прежнему) боксом ему и по ребрам, и в голову, тогда только вырубился. Укол ему, как буйным шизам, — так доктор сказал нам не уходить пока, вдруг проснется и снова начнет все тут громить?
— А этот? Тоже буянил, если вы и его… Или — в превентивных целях?
— Никак нет, тащ капитан первого ранга! Не верите, так хоть у доктора спросите: это ему тот, буйный врезал, своему же, в первую очередь! А после хотел санчасть рушить — ну тут мы уже помешали.
— Тьфу! Этот хоть что-то ценное знает?
— Да вот показания его, в переводе уже писали, гляньте.
Читаю. «…Я не солдат, не военный, никогда не брал в руки оружия. В национал-социалистическую партию вступил в 1934 году, но исключительно ради добычи средств к существованию…» Во, загнул! Это как? «…будучи третьим сыном, не имел надежды на долю в наследстве отцовского дела…» Короче, тут еще на пару страниц лабуды, какой я белый и пушистый, ни разу никого не обидел, служил исключительно по организационной части, последняя должность какой-то там чин по партийной линии в городе Штральзунд, причем когда предлагали повышение на оккупированных территориях, отказался из убеждений — ага, голубь, так тебе и поверили, просто не захотел ехать из уютного рейха, да и про партизан наших, может быть, был уже наслышан: это как из московского райкома году в восьмидесятом да в Афганистан, «на укрепление и в помощь». А вот теперь то ли провинился в чем-то — а скорее, где еще их фюреру столько «политработников» так вдруг набрать на все корабли, если у нас в сорок первом секретаря райкома вполне могли поставить комиссаром дивизии или полка, так, наверное, и у них тупо спустили разнарядку мобилизовать столько-то голов. А командир-то твой же за что тебе в рыло? Вот, и про это: «…а мои требования к дисциплине и порядку на борту». Ой, не могу, это ты будешь кадрового командира лодки порядку на борту учить? Скорее поверю, что следил ты за благомыслием экипажа, чем всех и успел достать, вот командир на тебе руку и отвел! Так-так, и до конца текста все то же. Тьфу еще раз! И на хрена было этого кадра вылавливать? А вот пусть сам он и ответит.
— Переведите ему: знает ли он, как ваши поступают с нашими комиссарами? После этого — что мы должны сделать с ним?
Раньше я был уверен, что «ползающий на брюхе враг» есть чистая аллегория. Сейчас наблюдал это воочию. Также где-то читал, что враг на брюхе вызывает ни с чем не сравнимую радость. Мне же захотелось в эту морду как следует пнуть. А как вопит, за жизнь цепляется на чистом инстинкте (оттого, наверное, и выплыл), без разницы ему любая идея. Что там Серега говорил в Москве? Любуйтесь, вот он, субпассионарий в чистом виде.
И если у фюрера таких много, и они отвечают у него за идейность и воспитание народа, то я спокоен: фашизму до победы тогда как пешком до луны.
— Богдан Михайлыч! — Это старший майор Сидорчуку. — Да заткните вы его, понять нельзя, что он вопит. Пусть говорит членораздельно.
Мне же этот фриц стал решительно неинтересен. А что там второй? Заглядываю в изолятор. Дрыхнет, ремнями привязанный к кровати. Сколько он еще так? А бог знает, это строго индивидуально, минимум пара часов, максимум полсуток.
Ну и пес с ним, у нас своих дел полно.

За весь 1942 год достоверно установлено всего четыре случая, когда в результате налета на Хебуктене был нанесен реальный урон самолетам люфтваффе. Первый случай зафиксирован 25 апреля. В этот день на земле был поврежден «Юнкерс-87» из I./StG5. Кроме техники пострадали и люди: трое убитых и один раненый из личного состава штаба «Авиакомандования Норд (Ост)» плюс раненый зенитчик. Разрушено здание мастерской.
29 мая окрестности Киркенеса интенсивно «обрабатывались» как авиацией СФ, так и силами приданных флоту авиационных частей. Около семнадцати часов в результате бомбежки Хебуктена было убито три человека. Кто нанес этот удар, нам установить не удалось. В полночь по Хебуктену действовали оперативно подчиненные СФ самолеты ВВС 14-й армии. Пять Пе-2 под прикрытием 14 «Томагавков» сбросили с высоты 3800 метров двенадцать ФАБ-100 и столько же ФАБ-50. По данным противника, на аэродроме был незначительно поврежден транспортный самолет «Кодрон» С445 (зав. 363) из состава I./StG5. Три техника из этой группы получили ранения. Сгорел жилой барак. Наши потери составили один Р-40, сбитый в воздушном бою.
11 июля три Пе-2 под прикрытием четырех ЛаГГ-3 сбросили с высоты 5800 метров 36 ФАБ-100. Немецкие источники сообщают, что был поврежден «Юнкерс-88» и сгорело тридцать емкостей с горючим.
Последним в сводках потерь числится Bf-110F-2 (W. Nr. 5030) из отряда тяжелых истребителей 13./JG5, поврежденный 19 сентября 1942 года.

Это — Хебуктен. Тот самый, где порезвилась команда Большакова. Где немцы потеряли, по уточненным разведданным, половину наличного летного состава и свыше двадцати самолетов за один удар. В сравнении с тем, что считалось для наших в сорок втором крупным успехом: один поврежденный самолет, трое убитых техников. Но нечем здесь кичиться: все наши летчики — ветераны Отечественной сходились во мнении, что самой трудной и опасной задачей были удары по вражеским аэродромам: там и ПВО мощнее, чем у любого наземного объекта, и истребительный патруль в воздухе присутствует всегда. При том, что в сорок втором значительную часть нашей бомбардировочной авиации на Севере, что флотской, что Карельского фронта, составляли уже устаревшие тогда СБ, а уж бывшие в реальности случаи, когда на бомбежку аэродромов в полярный день бросали тихоходные и почти безоружные МБР-2, на мой взгляд, вообще мало отличались от японских камикадзе! Но мы выиграли эту войну, в том числе и в воздухе: по статистике, немцы и финны потеряли на Севере 2384 самолета против 1957 наших.
В той нашей истории. Но мы уже чуть сместили весы, в том числе и на Хебуктене. Теперь сместим еще. В нашем мире немцы уже в ноябре сорок второго начали вывод авиации с Севера — на Средиземноморье и под Сталинград, число их самолетов на январь сорок третьего уменьшилось вдвое в сравнении с полугодом раньше. Мы же ударим их по самому больному месту. Немцы хорошо умели готовить асов; но когда асов все же выбили, то оказалось, что их некем быстро заменить. В сорок третьем, а особенно в сорок четвертом, в бой у них шла, кроме «стариков», уже откровенная «зелень», по выучке уступавшая даже нашим летунам сорок первого. Чтобы подготовить хорошего летчика, даже не аса, нужно времени гораздо больше, чем изготовить самолет.
Я ни тогда, ни позже так и не узнал имени того безвестного «штирлица», обеспечившего наш удар. Кто он был — наш, русский, или норвежец-патриот? Не все в Норвегии были квислингами, были и такие, которые в ту войну помогали нашим, желая лишь освобождения своей страны. После войны их бросали в тюрьмы как «коммунистических агентов», волей их хваленой демократии — совсем как советских партизан в странах незалежной шпротин.
Все было буднично, как на учениях. Цель, координаты, время… Контроль обстановки вокруг. Акустика показывала, в пределах видимости, отсутствие надводных и подводных целей. Радар — отсутствие самолетов. И ночь, укрывшая нас темнотой.
Боевая тревога. Готовность. Слова команды. Рев за бортом — «Гранит» ушел.

Авиабаза Банак, Норвегия. Это же время.  
Повод для веселья был — награждение отличившихся. Так как в рейхе не было морской авиации, а было единое люфтваффе, и над сушей и над морем, то гнев обожаемого фюрера никак не задел летунов. Эти водоплавающие влезли в дерьмо, мы разгребли, не подвели, утопили кроме «Тирпица», предательски сдавшегося британцам, еще два крейсера и целых шесть эсминцев! Что было существенным: награждать за утопление своего корабля, пусть и бывшего, все ж было как-то неудобно, ну а за вражеские — это святое! Правда, там еще субмарины отметились и тоже вроде на что-то претендуют — молчали бы лучше, не вам сейчас о наградах говорить!
Так что крестовый дождь на отличившихся просыпался знатный. И по чину: командирам групп — Рыцарские, командирам штаффелей (эскадрилий) и швармов (звеньев) — Железные (были и вариации: если рядовой пилот уже имел Железные кресты обеих степеней, то ему полагалась и более высокая награда). Ну в общем, все было ясно!
В октябре на Севере темнеет рано. Нет, тоже можно летать и бомбить, первые самолеты вешают «люстры», в свете которых цель видна почти как днем — а можно и вслепую, все равно вылет будет засчитан, зимой сорок первого, если считать по отчетности (и наградам), сколько вылетов и сколько бомб пришлось на Москву, так выходит совершенно жуткая цифра, камня на камне там не должно остаться, тут и ежу понятно, что из этого следует вычесть упавшее на окрестные леса, болота и деревни, ведь нет дураков погибать, десять процентов потерь за вылет от русской ПВО — это вчетверо выше, чем при налетах на Лондон летом сорокового, так зачем лезть под огонь русских зениток и атаки истребителей, кто проверит, куда в действительности высыпали бомбы, жизнь-то ведь одна? Которой хочется насладиться после победы, когда рейх будет править миром.
Но все же ночью летали реже. По крайней мере пока считали господство в воздухе своим. А уж по такому поводу воздержаться от полетов было дело святое!
Банак, как и Хебуктен, был когда-то норвежским аэродромом. Эти норвежцы имели довольно развитую аэродромную сеть, что неудивительно для страны, одной из первых в мире сформировавших военно-воздушные силы, за два или три года до начала той, первой Великой войны. Но вот числом норвежская авиация была весьма невелика — и немцам, пришедшим на Банак в сороковом, пришлось основательно потрудиться, расширяя его инфраструктуру. Орднунг! Все везлось из Германии: типовые ангары, емкости для топлива, сборные щитовые домики для личного состава. Домиков было несколько, но один выделялся размером и двумя этажами: там располагался штаб с канцелярией, а внизу был большой зал для официальных мероприятий и торжеств, совсем как «длинный дом» викингов, где они пировали всей дружиной. К нему примыкали дома поменьше, одноэтажные, жилье пилотов и техсостава; казармы охраны и зенитчиков располагались поодаль. Торжество касалось только летных экипажей, ну еще самой верхушки техсостава и, конечно же, штабных. Охрана бдила, как положено, несли вахту зенитчики возле батарей тяжелых ахт-ахтов и скорострельных флаков, наготове были прожектора, на полосе стояла дежурная пара «мессеров» в минутной готовности к взлету. Несли службу часовые на блокпостах у всех въездов на базу, на пулеметных вышках, у складов боеприпасов и ГСМ. И стояли «Юнкерсы-88» в капонирах, выдерживающих даже близкий взрыв бомбы — после невероятно успешного удара русских бомбардировщиков по Хебуктену этой мере уделялось особое значение…
В назначенный час зал в «длинном доме» стал заполняться офицерами люфтваффе, в парадных мундирах, со свеженадетыми наградами. Стол был уже накрыт, и очень богато: в сорок втором Германия владела всей Европой, и фюрер, и рейхсмаршал Геринг не скупились на своих воинов. Тем более что на войне так мало радости и веселья, так оттянемся же, камрады, по полной, до утра? Были и женщины-связистки из «вспомогательного корпуса», хотя и в малом числе. Была музыка, и берлинское радио, и пластинки. Что еще нужно для счастья человеку и солдату?
И вдруг все взлетело — сразу, в один момент. Яркая вспышка, и дом просто разлетается в стороны, превратившись в тучу горящих обломков. У нескольких меньших домов обрушило стены, снесло крыши, возникли пожары, целого стекла в радиусе полукилометра не осталось ни одного. Исчез узел связи, в отличие от Хебуктена находившийся в этом же доме, в торце, под штабом, исчез и штаб с канцелярией и дежурным на втором этаже. База Банак мгновенно потеряла весь свой летный и штабной состав, а также начальство технического. Из ста сорока семи человек, которые находились в зале, восемьдесят девять погибли на месте, более тридцати получили такие ожоги, что вряд ли проживут больше нескольких дней, и лишь несколько счастливчиков, выброшенных взрывной волной в окна, отделались контузией, переломами и порванными барабанными перепонками. На зенитной батарее в сотне метров осколком в голову убило часового.
Никто не увидел «Гранит», идущий к цели быстрее собственного звука. Зенитчики слышали, уже после взрыва, какой-то странный шелестящий гром, совершенно не похожий на знакомые им самолеты. Но что это могло быть, кроме крупнокалиберной бомбы, сброшенной кем-то с невероятной точностью и удачей — алярм! — и все батареи открыли бешеный огонь, будто желая поджечь облака. Что привело лишь к пустой трате боеприпасов.
И никому, когда как-то наладили связь, не пришло в голову уведомить командование кригсмарине (вернее, уже СС-ваффенмарине) о возможной вражеской активности. Бомбардировка авиабазы — а флотские-то здесь при чем?
В результате на конвое, идущем в Петсамо, никто не подозревал о какой-либо опасности, сверх обычной угрозы атаки одиночных подлодок.

От Советского Информбюро, 12 октября 1942 года. 
В течение ночи на 12 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.
В районе Сталинграда захвачена в плен группа солдат 11-й роты 134-го полка 44-й немецкой пехотной дивизии. Фельдфебель Вильгельм Мейзен, унтер-офицер Альфред Мурцик, ефрейтор Рудольф Рейф, солдат Алоиз Планк и другие рассказали: «Нашей роте было приказано выбить русских из населенного пункта и закрепиться в нем. Но русские отразили контратаку. Мы понесли большие потери. В числе убитых находится и командир роты лейтенант Кайбель. Это уже пятый по счету командир роты, выбывший из строя. Русские отрезали нам все пути к отходу. Всякое сопротивление было бессмысленно. Мы договорились сдаться в плен и выбросили белый флаг».
У убитого немецкого солдата Хорста Шарфа найдено неотправленное письмо к родным в Лейпциг. В письме говорится: «…Судьба долго меня щадила и оберегала, чтобы заставить испытать самые ужасные муки, какие только могут быть на этом свете. За десять дней я потерял всех товарищей. После того как в моей роте осталось 9 человек, ее расформировали. Я теперь кочую из одной роты в другую. Несколько дней находился в мотоциклетном взводе. Этого взвода теперь тоже нет. Для многих из нас позиции в окрестностях Сталинграда стали могилой. Да, Сталинград — это такой крепкий орешек, о который можно сломать даже стальные зубы. Только тот, кто побывал здесь, может понять, что мы сейчас далеки от победы, как никогда раньше».

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
Вот пошла удача — только успевай! Хотя и минусы есть…
Ну не дадут мне выспаться! Полночь, только собрался — доклад с ГАКа: акустический контакт, пеленг 220, пока очень слабый. Кто-то идет к нам вдоль норвежского побережья. Кто, это ясно: кроме фрицев некому. Но какими силами?
Хорошо бы «Шарнхорст» перебрасывали! А с ним, для комплекта, «Ойген». Войду тогда в анналы как командир подлодки, утопившей ВСЕ линкоры противника, бывшие на тот момент в строю! Но нет, сколько помню историю, весь сорок второй год, начиная с марта, «Шарнхорст» провел в доках, сначала — в Киле, затем — в Готенхавене, с августа уже выходил в море, но имел проблемы с котлами, и максимальный ход развивал не больше двадцати пяти, на устранение неполадок ушло время до января сорок третьего. В принципе возможно: если Адольф вконец озверел, мог приказать выпихнуть в море инвалида. Вместе с «Ойгеном» хорошие будут цели для оставшихся 65-х!
Уточнение. Торговцы. И не один. Идет конвой! Дистанция — группу сильно шумящих целей наш ГАК вполне может засечь и за сто миль. Ну за восемьдесят — уверенно.
Плюсы: наши эсминцы вполне успевают. Причем подойдут незамеченными, ночью. А вот сам бой будет уже при свете, что, опять же, им преимущество, легче артиллерией работать. Минус: отходить придется днем, уже разворошив улей. Остается надежда, что ближайшая к нам база — это Банак, где сейчас точно не до того. И наша радиоглушилка, которая позволит выгадать хоть час-два, пока информация дойдет до Большого штаба.
Приказываю Ухову радировать нашим коротким кодовым, заранее оговоренным сигналом (ну не умеют пока здесь сжимать передачу в один миллисекундный импульс). Ждем, наконец приходит ответ. Сообщение приняли, идут к нам, встреча, как договаривались.
Надо все ж поспать хоть одну вахту, четыре часа. В принципе выдержать можно — но зачем? Голова потребуется свежая и нервы не взвинченные — в первом нашем серьезном бою, оружием предков.
В шесть я уже в ЦП. Принимаю доклад, и сразу взгляд на планшет. Конвой, теперь уже нет сомнения. Дистанция, по оценке, миль пятьдесят. Считаем их ход, восемь — мимо входа в Порсангер-фьорд будут проходить после полудня. Где наши? Ухов — радио, с информацией о конвое!
Ответ приходит неожиданно быстро. «Рандеву три часа, норд-ост, вариант Три-ночь». Еще дома, вместе с Зозулей, мы разрабатывали несколько сценариев боя. Наши подойдут с норд-оста, через три часа, еще затемно. Прижмутся к берегу и будут ждать конвой, атаковать его накоротке, с передних курсовых. Мы знаем, что сейчас здесь еще нет береговых батарей, а вот мины? Придется поработать уже нам…
Два часа ползаем вдоль берега. Мин нет, глубина уже в паре миль уходит за двести пятьдесят. Вариант два — это если бы мы и эсминцы параллельными курсами, с траверза конвоя. Один — то же, но лодка и эсминцы шли бы фактически в одном ордере. Был еще вариант четыре, совсем уж наглый: эсминцам войти в Порсангер-фьорд и ждать там за мысом нашего сигнала, чтобы выскочить конвою в лоб. Ночью теоретически шанс на успех был. (Сумел же так Лунин пройти на К-21?) Но вот так, стоять и ждать? Батарей у немцев там пока нет, а вот пост СНиС вполне может быть.
А конвой все ближе. Наши наконец подошли. Слава богу, их «портреты»-сигнатуры нам хорошо знакомы, не спутаем. Устанавливаем связь по «Дракону». А ведь мечта была, с компа на комп, в графике, давать картинку прямо с нашего тактического планшета, чтобы на карте, в масштабе и цвете, мы и противник в реальном времени. Но канал уж больно нестабильный и с низкой пропускной, что акустика, что радио. Что ж, за неимением гербовой пишем на простой. Вот, наши уже у берега.
Хотя наглость все равно запредельная. Если б не наши сведения, что нет тут батарей. Что аэродром Банак выведен из строя. Что не подкрадется незаметно U-бот. Что не прячется в фьорде мощное корабельное соединение. Что нет здесь мин. И что у немцев после начала будут большие проблемы со связью. Тогда риск снижается до приемлемой величины. И еще расчет на немецкий шаблон. Не будут они ждать от нас такой наглости, хороший шанс, что сначала примут за своих. Силуэты «Гремящего» и «Сокрушительного» на «нарвики» не похожи? Так это сбоку, а с носовых курсовых углов? Хотя солнце, черт побери! Восход будет наших подсвечивать, а вот фрицы в тени.
Но вот тут вступим уже мы. С траверза, с моря. Занимаем позицию, западнее и мористее эсминцев. Конвой уже близко, акустикой уже различимы пятеро больших торговцев и до десятка мелочи охранения. Наверное, те же 800-тонники и охотники из тральцов.
Конвой уже перед нами! Если поднять перископ, увидели бы. БИУС считает данные, для «веера» четырьмя, по второму транспорту в колонне. Вряд ли идущий первым, самый крупный, да и эсминцы возьмут его в оборот. Ждем первого выстрела — все равно, с чьей стороны. Затаившись на тридцатиметровой глубине.
— Торпеды в воде, пеленг 110!
Молодец Зозуля — еще секунды времени! Эту тактику применяли японцы в ночных боях: пуск торпед, в отличие от артиллерии, гораздо менее заметен. Есть шанс сыграть на внезапности. Теперь и наш черед. Пошел «веер»!
Скорее — если там акустики не спят! В торпедном наши, совместно с видяевцами, в темпе перезаряжают аппараты. Нам это сделать много быстрее, чем субмаринам этих времен. И не нужно всплывать под перископ. Короткий «пинг», уточнить дистанцию, и пошел второй «веер» по третьему в колонне! А еще один, у нас еще шесть торпед? Что на планшете? Один из охотников отворачивает в нашу сторону — лучше не рисковать. Продолжаем циркуляцию вправо, с уходом на глубину. И в море, на девяти узлах. Глубина растет, мы уже на ста пятидесяти, и почти столько же под килем. И слышим взрывы торпед, их с бомбами не спутать — один, два, три… Шесть всего! Нет, семь! И разрывы снарядов. Наверху, наверное, жарко. Ныряем на двести пятьдесят, снова поворачиваем вправо, на ост. Охотник до нас не дошел, бомб не сбросил, повернул назад к конвою.
Что там с транспортами? Слышны винты только двух, удаляются на запад, с ними два или три мелких. Остальные крутятся там, где мы атаковали, и стреляют. В фьорд вам не пройти, а к западу, сколько помню, удобных бухт вблизи нет. Влево — и на глубине прибавить ход! Ход у торгашей — двенадцать-тринадцать, на восемнадцати мы их обгоняем. Теперь медленнее, осторожнее, лево руля, сближаемся, выходим на глубину тридцать. Торговцы бегут на нас, а вот охрана их сзади, правильно, прикрывают на всякий случай. Вводим в БИУС данные головного из транспортов, пинг активным, пошел «веер», а они идут прежним, не заметили, нет акустики на торгашах! Взрывы. Три? Так удачно — или влепили и во второго тоже? Шум винтов первого прекратился, второй же вот он, идет вперед. Загружаем данные, принято, залп последними двумя торпедами. Один взрыв! Когда мы уже отвернули в море, на глубину.
Слышим сигналы «Дракона». Эсминцы следуют за нами. Отвечаем: в порядке мы, живы-здоровы. Нам в ответ: курс 40, отходите. Идем проверенным режимом, восемнадцать на двухстах пятидесяти. Эсминцы наверху, очевидно, добивают конвой, но вот и они отворачивают, идут следом. Прибавив ход, быстро догоняют нас. Ясно дело, надо все же быстрее убираться от побережья, и чем дальше, тем лучше. На других аэродромах у фрицев что-то осталось?
Погружаемся на триста, глубина под килем позволяет и быстро растет. И — ходу!
А ведь получилось!!!

Капитан 1-го ранга Зозуля Федор Владимирович.  
Эсминец «Куйбышев».  
Что есть искусство войны? А морской особенно?
Бой — это лишь кульминация. А до того надо все рассчитать и подготовить. Выбрать время и место, чтобы противник там оказался слабее. Обеспечить развертывание своих сил — там и тогда. И — вперед, за орденами!
Это еще не стратегия, а только лишь оперативное искусство. Следующий уровень, чтобы победа не была бесплодной, а по максимуму изменила бы ход войны. Пример обратного — бой у Гуадаканала 7 августа этого года (интересно, что подробное описание его, уже произошедшего, я прочел в книге наших потомков, которая будет издана через полвека). Там японцы совершенно блестяще, без потерь, в ночном бою уничтожили пять американских крейсеров, прикрывающих высадку десанта, что никак не повлияло на последующую кровавую баню, завершившуюся разгромом. Адмиралу Микаве в том бою надо было всего лишь идти до конца, к скоплению десантных транспортов, что давало самураям возможность выиграть не бой, а всю кампанию — но он не рискнул. И японцы через два года повторят ту же ошибку — бой «Ямато» в заливе Лейте. «Туман войны», страх мнимых врагов за горизонтом.
Мы же, благодаря дару наших потомков, точно знали, где противник. А вот немцы, лишенные связи, информации не имели. «Туман войны» сейчас работал на нас.
Волновался ли я? Конечно! Потому что сам товарищ Сталин заявил мне, категорически: К-25 погибнуть не должна! Что бы ни случилось, иначе… В общем, на берег тогда можно было не возвращаться, лично мне.
Мы подошли в сумерках, встали у берега. А потомки заняли позицию мористее и чуть впереди. Берег шел почти точно по параллели, позади нас в пяти милях был вход в Порсангер-фьорд. И с запада шел конвой, прижимаясь к берегу, прямо на нас.
Вот он уже виден. Пять транспортов, кильватерной колонной, одиннадцать кораблей охранения — четыре тральщика «тип М», семь охотников за подлодками. Нас заметили, когда до них было две мили — на головном тральщике заморгал ратьер. «Гремящий» ответил каким-то бессмысленным сигналом (выиграть хоть секунды, может, примут за внезапную смену кода), уже начав движение навстречу. Приняли немцы игру или просто не ждали увидеть здесь кого-то кроме своих, но нам удалось сблизиться еще почти на милю, затем — поворот на курс 315, норд-вест, как косой «кроссинг Т», и сначала пуск торпед, по шесть с «Гремящего» и «Сокрушительного». И — открыть огонь.
Это был наш (!) бой. Эсминцы «проект 7» как раз и создавались для таких сшибок, по примеру Петрограда девятнадцатого года. Хороший ход и мощные пушки, 130-миллиметровые Б-13, с отличной баллистикой, снарядом в тридцать пять кило и надежной системой управления огнем, далеко превосходящие «сотки» немецких тральщиков. А вот ПВО и ПЛО подкачало, впрочем, в середине тридцатых этим грешили все флоты (уже начинаю рассуждать с высоты будущего, сравнивая наши корабли с «Флетчерами», «Самнерами» и «Гирингами» сорок пятого года). Но сейчас нет ни авиации противника, ни его лодок. Это наш бой, корабли против кораблей — бой из тех, которые для наших эсминцев в той истории за всю войну можно будет пересчитать по пальцам одной руки.
Мы успели сделать два залпа, когда немцы начали отвечать. Один из 800-тонников уже горел, накрытый в первые же секунды. Несколько залпов по тральщикам, и перенос огня на транспорты, головной тоже успел получить наш снаряд, когда торпеды дошли. По одному столбу встали у бортов первого и второго транспортов, вдруг взорвался «охотник», перехватив на себя торпеду. Три попадания из возможных двенадцати, в общем, неплохо. Еще один столб у второго транспорта, и сразу два — у третьего. Судя по времени, это уже К-25.
Немцы пытались прикрыться дымзавесой и вели ответный огонь. Попаданий пока не было, но всплески их снарядов несколько раз вставали у нашего борта. Судя по смещению облака дыма назад, последние два транспорта, вокруг которых вертелись охотники, развернулись на обратный курс, бросив подбитых. Третий в колонне транспорт затонул сразу, второй тоже уже почти скрылся под водой, головной потерял ход и горел как свечка, так же как два мелких.
И мы прошли вдоль всего конвоя, осыпая его снарядами. Боевые корабли создаются ради этих минут, оправдывающих их постройку и содержание; то, что мы утопим сейчас, обошлось германской казне в сумму, заметно больше стоимости трех эсминцев. Горящий транспорт наконец зарылся носом в воду в попытке выброситься на берег, но не успел, не дошел буквально пары кабельтовых. «Куйбышев» своими четырьмя «сотками» в основном добивал уже горящих, а когда мы сблизились, на вид до восьми-девяти кабельтовых, то дали торпедный залп всем бортом, у нас были 45-сантиметровые, но зато целых девять труб, три по три. И попали, взрыв расколол один из тральщиков, мечущихся там, в дыму.
Когда мы обогнали конвой, то увидели последние два транспорта, не прикрытые дымом. Вдруг один из них взорвался от двух торпед вместе с тральщиком, спешащим прикрыть его дымным хвостом. Потомки уже были здесь, и когда мы начали пристреливаться к последнему транспорту, возле него тоже взметнуло торпедный взрыв, за секунды до того, как фрица накрыл залп с «Гремящего». Затем все скрыло дымзавесой, в которой метались силуэты и мелькал огонь — вспышки выстрелов и пламя горящих кораблей.
Фрицы орали в эфир, звали на помощь. Но их сигналы никуда не доходили, потому что в рубке «Куйбышева» рядом со мной был один из потомков со своим прибором, для этого «ноутбука» наши корабельные умельцы специально сделали ящик с двойными стенками на пружинах, наподобие хронометрического. И любые попытки фрицев что-то радировать тотчас же глушились.
А ведь потомки, похоже, не воевали? Лейтенант их аж пригнулся, когда снаряд фрицевский в полукабельтове от борта рванул.
— Страшно? Так всегда по первому разу Ты, главное, дело свое делай — тогда бояться не стыдно!
Очухался, кажется. Стучит клавишами на своем приборе.
Дым снова стал смещаться на восток. По-видимому, фрицы решили проскочить в Порсангер-фьорд, пользуясь тем, что мы оказались у них позади. Мы увидели последний транспорт, сидящий у берега на камнях, с заметным креном — выбросился все-таки. Задача выполнена: конвой уничтожен полностью, все пять транспортов и четыре корабля охранения, это лишь те, которые затонули на наших глазах.
Мы уже собирались лечь на курс отхода, посылая вслед фрицам последние залпы. И тут немцы не выдержали. У них еще был шанс, держась вместе и прикрываясь дымом, проскочить в Порсангер-фьорд. Но окончательно сдали нервы, и они рванули туда кто как может, каждый сам за себя. Что имело следствием растяжение их ордера и разрыв дымовой завесы. Три корабля, поврежденные сильнее других, отстали, на одном ясно был виден пожар. И нам грех было упустить такой случай.
Один из охотников вдруг взорвался — артпогреб или глубинные бомбы. Два других просто зарылись в волны и исчезли с поверхности. И лишь головные три успели нырнуть за мыс. (Почему три? Если их было одиннадцать… Или еще один утоп, мы не заметили?).
Вот теперь можно и домой. Победа!

Подводная лодка «Воронеж».  
(Говорят по-немецки).  
— Отвяжи меня. Немедленно.
— Зачем, герр капитан-лейтенант? Попытаетесь в одиночку и с одной рукой этот корабль захватить? Так единственно, чего добьетесь, это вам вторую руку сломают и еще пару ребер. И мне заодно с вами. А мне это надо?
— Мы оба — солдаты Великой Германии. Давали клятву. Должны помнить об этом даже в плену, придумать хоть что-то.
— Без меня. Я, знаете, на тот свет не спешу. Вам положено, вы же герой. А я еще жить хочу.
— Ты, мразь, еще учил мой экипаж истинно германскому духу?
— Вы нужны русским живым, поскольку вам есть что им рассказать. Не кривите рожу, когда вас начнут допрашивать по-настоящему, вы выложите все, что знаете и не знаете. А мне вот нечего им предложить, кроме своей лояльности — иначе со мной поступят так же, как мы с их пленными политруками.
— Сволочь. Ты присягу принимал, когда надел мундир?
— Ах, это… «Если я нарушу что-то там…» Вопрос, что тогда будет, чего не могли бы сделать со мной русские прямо сейчас?
— «Честь моя зовется верность!» Забыл, скот?
— Верность — кому? Рейху, партии или лично фюреру? Смею предположить, они даже не заметят, живу я или сдохну А вот мне лично — не все равно. Я, знаете, люблю жизнь, как всякий разумный человек. В отличие от вас, героев, чье назначение и состоит в том, чтобы умирать, когда прикажут.
— Проклятый предатель!
— Да нет, знаете, я истинно верен был, пока рейх исполнял передо мной свои обязательства. В числе которых было — обеспечить мою жизнь. А если я вот так попал — значит, это мне не обеспечили. Следовательно, и я свободен от своих обязательств. Не герой я — и быть им не желаю.
— Конечно, чтоб стать героем, нужна смелость. Всего лишь.
— Да нет, знаете… Вы не задумывались, что все люди, все народы, все человечество делится на… Большинство — это просто быдло, толпа, стадо, живут, как положено, жрут, размножаются, вкалывают, чтоб все это обеспечить, не задавая себе вопрос, зачем. Меньшинство же, в свою очередь, делится на героев, которые затем и нужны, чтоб было кому умирать, когда трудно, и разумных людей, которые оценивают ситуацию и пользуются ею. И конечно, указывают героям, где, когда и за что им умирать. А я не хочу быть расходным материалом. Оттого не вам меня учить. Ваше дело — лишь тупо сдохнуть за то, на что укажем мы.
— Это кто тебя подобному научил?
— Знаете, своим умом дошел. Прочтя Ницше и слушая речи нашего ефрейтора. Что будет, если «белокурых бестий» окажется много? Передерутся ведь… Значит, должны быть разумные люди, которые могут договариваться и отдавать этим «сверхчеловекам» приказы. Кстати, любопытный вопрос: фюрер наш кто? Если он всего лишь «герой», то очень скоро окажется ненужным.
— Рейх, Германия, Отечество — для тебя пустое?
— Разумные люди всех стран объединены тем, что всегда поймут друг друга. Оттого, кстати, я не боюсь, что будет после. Если победят русские, то им будут нужны лояльные и разумные, чтобы управлять тем, что останется от Германии. А если рейх (в чем я сейчас сильно сомневаюсь, но предположим), то решать мою судьбу будут такие, как я, а не герои. В этой войне герои погибнут все, что для Германии не страшно, фрау новых нарожают. А вот разумные поймут, что у меня не было выбора. Кстати, герр капитан-лейтенант, не желаете тоже вступить в «Свободную Германию»? А то русский из НКВД сказал, что это мне зачтется, если я сумею вас убедить.
— Да пошел ты …!!!
— Знаете, чем разумные люди отличаются от героев? Тем, что сначала думают, а лишь после… Оскорбляете меня, а я ведь обидеться могу. Русские мне приказали за вами ухаживать: кормить, поить, дерьмо выносить. Про последнее русский доктор сказал: грязь увижу — заставлю языком вылизать и съесть, а вот еду-питье… Видите бульон, хлеб, чай? Это ваш обед… должен был быть, хе-хе! Но я думаю, мне вторая порция не помешает, за вредность. Голодным вы, положим, несколько суток потерпите, а вот без питья… Заметьте, я прощаю вам и слова всякие, и даже то, что вы мне в морду дали. Но вот «Свободная Германия» не обсуждается. Вступайте — и сразу получите есть-пить.
— …!!!
— Любопытно, через сутки вы мне скажете то же самое?

От Советского Информбюро, 14 октября 1942 года. 
Северо-западнее Сталинграда происходили бои местного значения. Танкисты части, где командиром тов. Якубовский, уничтожили до 300 гитлеровцев, 4 орудия, 8 минометов, 20 пулеметов и несколько автомашин с боеприпасами. Двадцать два снайпера Н-ской части за 14 дней истребили 323 немецких солдата и офицера.
Отряд краснофлотцев под командованием лейтенанта Климовича высадился с катеров на берег Черного моря, занятый противником. Моряки внезапно напали на находившийся в населенном пункте эскадрон румынской кавалерии и истребили противника. Взорвав склад боеприпасов, радиостанцию и захватив штабные документы, краснофлотцы без потерь вернулись на свою базу.
Пленный солдат 6-й роты 5-го мотострелкового полка 12-й немецкой танковой дивизии Герман Фибелькорн рассказал: «Я отбывал наказание в штрафных батальонах в Штеттине, Грауденце и других городах. В сентябре немецкое командование направило 2 тысячи человек из штрафных батальонов в Россию на пополнение 12-й танковой дивизии. Меня зачислили в 6-ю роту, в которой вместе с пополнением насчитывалось 180 человек. На фронте я пробыл неполный день. В течение двух часов в результате бесплодной атаки рота потеряла убитыми и ранеными свыше 70 человек».
Пришедшие из тыла немецкой армии партизаны рассказали о крайне тяжелом положении советских военнопленных, томящихся в лагере в городе Пскове. Немцы кормят пленных красноармейцев бурдой, сваренной из гнилых овощей и картофельной ботвы. Заключенных в этом лагере заставляют работать по 16 часов в сутки. Падающих от истощения пленных немецко-фашистские бандиты расстреливают на месте. В сентябре немцы зарыли в землю живьем 17 пленных красноармейцев, заболевших тифом.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
— Бумажку — в дело, — сказал Кириллов. — Богдан Михайлович, заверьте как свидетель, что все переведено и записано правильно.
— Прослушка ваша была? — спросил я. — Или к «Лиственнице» подключались?
На лодке, в принципе, прослушать незаметно можно любое помещение, где есть система внутренней связи. Только чуть выкрутить сигнальную лампочку, чтоб не поняли, что их слушают, вызывай и пиши. Проблема будет в том, что, во-первых, слушать будет весь ЦП, во-вторых, при необходимости отдать любой приказ пришлось бы прерывать прослушку. Специально для таких случаев, когда надо включить что-то нештатное, есть резервная сеть и коммутационные коробки в каждом отсеке. Но это уже нужно монтировать специально. И непорядок, если ни я, ни Петрович не в курсе.
— Обижаете, Михаил Петрович, — разводит руками Кириллов, — куда же я в вашу епархию без спроса? Но любопытно было: если пленных вместе свести, о чем они сговариваться будут? Ваши, из БЧ-4, мне сделали и диктофон из вашего времени, и микрофон чувствительный. К тонкой переборке с этой стороны плотно приложить — и пиши.
Ох, блин, напрогрессировали же мы! В этой реальности постановление ГКО «о радиолокации» вместо июня сорок третьего вышло двадцать третьего сентября сорок второго. И во многом повторяя то, из нашей истории, «…в целях обеспечения новых разработок и серийного производства радиолокаторов современными высококачественными электровакуумными изделиями создать Электровакуумный институт с опытным заводом…», имело существенное отличие: «электровакуумными и полупроводниковыми». Полностью от ламп отказываться рано, с учетом крайней ненадежности первых транзисторов, изобретены они были в нашей истории американцами в сорок седьмом (Нобелевская премия!), а в широкое применение пошли лет через десять — тут очень многое от чистоты материала зависит, а метод зонной плавки, который позволил требуемое в промышленных масштабах получить, и относительно дешево, появился в начале пятидесятых. Так описание подробное этого метода, вполне доступного в сорок втором, мы и передали: для начала — простейшие германиевые диоды вместо вакуумных или селеновых выпрямителей. Это уже огромное дело, а года через три и транзисторы подтянут на должный уровень. Пока же и вакуумные лампы последнего слова не сказали, так ведь и в этом наше время может сильно помочь: не знали пока тут ни стержневых ламп, намного превосходящих обычные, с сетками, ни их развитие, лампы щелевые, и делать из них почти что «микросхемы» малого размера в одной колбе, это будет просто прорыв. А магнетрон, главная часть даже современного радара, — это тоже, по сути, радиолампа. Так что будет в этой реальности советская электроника самая передовая в мире! Если только вождя опять на борьбу с кибернетикой не понесет…
Хотя про кибернетику мы тоже все передали. Дело-то яйца выеденного не стоило: просто в начале пятидесятых кто-то из корифеев, вроде бы даже сам Норберт Винер, полез в философию и стал проповедовать «будущий кнопочный мир», где не будет классовой борьбы, так как машины научатся делать всю работу, и людям останется лишь на кнопки нажимать. Что активно противоречило взглядам марксизма-ленинизма и вызвало в СССР соответствующую реакцию Тех Кого Надо, причем пострадали в связи с этим в основном интеллегентствующие болтуны, да и счеты сводили «товарищи ученые» друг с другом, активно сочиняя доносы Куда Надо, кто тут кибернетике поклоняется, — не было ведь никакой политической оппозиции вроде бухаринско-зиновьевской! А вред был огромный. И дело было даже не в компьютерах, нет, их-то как раз у нас делали вполне на том общемировом уровне (слышал, что БЭСМ-6 в свое время на Западе аналогов не имела!). Но вот делали в каждом ведомстве свое, откуда и пошло бедствие, длившееся до самой эры персоналок, что «софт» был абсолютно разный, и запустить на какой-то марке ЭВМ программу, написанную не под нее, было жуткой головной болью и китайским трудом; за бугром же «софт» изначально был нацелен на универсальность и совместимость. Итог же мы видим и в 2012-м: основной софтовый язык в мире — английский. А вот если здесь будет наш?
По крайней мере, Сталин, как мне кажется, все понял и отреагировал вполне адекватно. И если у нас «отец советской радиолокации» академик Аксель Иванович Берг, по легенде, попав к вождю (после трех лет тюрьмы), три часа объяснял ему идею, что такое радиолокация вообще, то здесь он же в течение полутора часов (полной университетской лекции) сначала слушал от Иосифа Виссарионовича тезисы своего же доклада (из той истории, о которой он, естественно, не знал), а затем вполне научные рассуждения о полупроводниках вообще и транзисторах в частности и о том, какие перспективы это открывает. (Ох и постарались же Леня Ухов, Серега Сирый и двое наших заочников над написанием этого доклада вождя! А как подбирали материалы, для «товарищей ученых».) Зачем, спросите вы? Достаточно было просто издать приказ и обеспечить выполнение. А представьте, как взлетели авторитет товарища Сталина и уважение к нему со стороны и академика, и тех, кому он будет ставить задачу… И как академик расшибется в лепешку, чтобы оправдать доверие… Стоит полутора часов времени вождя возможное ускорение хоть на месяц оснащения нашей армии и флота новыми радарами и средствами связи? А там ведь и «умное» оружие подоспеет. Лаврентий Павлович намекнул мне еще в Москве, что наша информация по «Цаункенигу» и планирующим бомбам вызвала самый живой интерес, и работы уже ведутся.
Вот только, вернувшись к нашим баранам… Помню, мальцом я видел у мамы сережки-радиоприемник «Эра», купленные еще в шестидесятые, до моего рождения. А вспоминая историю техники, то когда такие компактные радиоштучки появились на Западе в массовой продаже, там началась буквально эпидемия тотального прослушивания. Причем занимались этим не только спецслужбы и полиция — шпионили все: фирмачи — за конкурентами, кредиторы — за должниками, домовладельцы — за квартирантами, ревнивые супруги — друг за другом, ну а папарацци — за всеми сразу. У нас это была уже «оттепель», а если в сталинское время такое оборудование было бы у НКВД? Точно, будет как в анекдоте: компания за столом, кто-то ради шутки кричит в электророзетку: «Товарищ майор, вас тоже поздравляем», и через минуту стук в дверь: «Товарищ майор просил бы так не орать!» И скажет тогда товарищ Сталин, что жить стало лучше и веселее, поскольку любая оппозиция будет давиться на корню.
— …не Штирлиц, — говорил тем временем Кириллов, — я-то большего ожидал. Что, например, они все поняли, маскируют трепом, готовятся — и сейчас ломанутся из изолятора, вооруженные обеденной посудой. Между прочим, с одним доктором могли справиться вполне. А дальше вспоминаю инструктаж: «Если здесь открыть не тот кран…» Так что когда этот вышел, уверенный, что он до конца похода своего командира голодом морить станет, мы его тотчас под руки, в выгородку сунули и задраили люк. Там посидит.
Я киваю. Выгородка грязного белья — две цистерны с боков, прочный корпус, сверху — палуба и герметичная дверь. Еще лампочка и брошенный матрас. Впрочем, по комфорту немногим хуже, чем на немецкой дизелюхе.
— Одно лишь удивляет даже меня, — продолжает старший майор. — Больно легко он скис. Я-то по простоте душевной полагал, что подводники — это элита любого флота. Понятно, что так быстро найти надежных и проверенных на все комиссарские должности даже их рейхсфюреру непросто — но подплав-то могли ведь обеспечить?
Ну это-то как раз понять просто. Хорошо помню, как у нас в свое время такие же прежде идейные вмиг и массово оказывались «за капитализм и демократию». Да и отбирали, очень сомневаюсь, что персонально, с собеседованием. Намного более вероятно, что в темпе перешерстили бумаги и выбрали, у кого анкета чище. А это общеизвестно, что люди идейные, они же часто и неудобные, и неугодные, у них анкета замарана всегда. Лично я, когда мне присылали такого вот безупречного, сразу делал стойку, как охотничья собака на дичь: какой подляны от него ждать? Ну, если это не летеха только из училища, который еще не успел нахвататься. И что характерно, ошибался редко…
— С командиром немецким не желаете побеседовать? — спрашивает Кириллов. — Сейчас он больше не рвется в одиночку корабль захватывать. Остыл, проникся и осознал.
А что, можно! Даже не ради чисто военных сведений. Нас учили, что в поединке даже флотов сходятся не корабли, а люди, командиры, их ум и воля. Оттого мне полезным будет поближе узнать о психологии «вероятного противника».
Входим в изолятор. Фриц лежит, намертво привязанный к койке ремнями. Единственно, может голову повернуть — что он и сделал. Кстати, есть и пить ему так и не дали. Интересно, он сразу попросит или пока еще гордый? Хотя командир подводной лодки — это все же профессия, ко многому обязывает. В отличие от политработника любого ранга.
Что он там говорит?
— Просит развязать, — перевел Кириллов. — Он дает слово немецкого офицера, что не будет предпринимать никаких враждебных действий. Но разговаривать будет лишь как равный с равным.
— Ему не кажется, что его в положении он слишком много просит?
— Не кажется, — переводит старший майор. — Да, вы потопили мою лодку, и я у вас в плену. Но войска фюрера стоят сейчас на Волге. Завтра Россия капитулирует. Мне лишь жаль тех германских воинов, которые из-за вашего бессмысленного сопротивления не увидят нашей победы. Надо уметь проигрывать. И понять, что наши лишние жертвы в конечном счете вызовут лишь ужесточение нашего отношения к вам, побежденным.
А сам он показал пример «уметь проигрывать», устроив драку? В которой сам же и пострадал. Поскольку осмотрели его уже после, то даже Князь не может сказать, два ребра ему свернуло, когда он вылетал в воду, или уже от кулаков Сидорчука?
— Всего лишь хотел указать скоту, нарушившему присягу, кто он есть. Вы — враги, а он — предатель. Как бы вы сами отнеслись к нему? Предавший один раз, предаст и во второй. Я только выразил ему свое отношение, когда ваши матросы стали меня бить. Впрочем, после репатриации я позабочусь, чтобы эту мразь повесили. Расстрел не для таких, как он.
Ладно, нехай его развяжут! Входит Князь, ловко отстегивает ремни и так же молча исчезает. Зная Кириллова, могу предположить, что за дверью уже стоят наготове Сидорчук, Логачев или кто-то еще на случай, как бы чего не вышло.
Фриц садится на койке. С трудом — мешает тугая повязка на ребрах и подвешенная к шее рука. Говорить и даже дышать ему также нелегко. Но смотрит вовсе не заискивающе, даже с интересом. Снова говорит, Кириллов переводит.
— Капитан-лейтенант Хайнц Байфилд, кавалер Железных крестов первого и второго классов, командир подводной лодки U-703. Хотя мне представляться, наверное, излишне, поскольку этот… все вам рассказал. Уберите его от меня — мое честное слово не относится к предателям. Просто предупреждаю: если этот… подойдет ко мне не связанному, я его убью. Чтобы не позорил своей жизнью погибший экипаж U-703.
А ведь, убьет, не шутит! Не попытается, а именно убьет. При том что тот с целыми ребрами, обеими руками да и ростом повыше. Но не боец, а заячья душа. А вот этот зубами грызть будет, если решит убить.
— Надо полагать, вы — командир этого корабля… подводной лодки? Я чувствовал маневр погружения и всплытия. Могу я узнать, с кем я…
«Имею честь» не сказал, дипломатично. Ладно, представимся, не убудет.
— «Шеер» — это ваша работа? Я знал Петера Грау и не верю в его предательство. И замечу, что подобные подлые методы недопустимы. Какую военную пользу получила Россия от заключения в концлагерь ни в чем не повинных женщин, детей, стариков — семей убитых вами?
— А какую военную пользу получил ваш рейх от истребления миллионов наших мирных жителей, никогда не бравших в руки оружия и виновных лишь в том, что они, по-вашему, «низшая раса»? Или герр Байфилд никогда не слышал про план «Ост»? Вот только не надо про естественный отбор, слабый должен уйти, исчезнуть, покориться воле победителя! Тогда не обижайтесь, что в войне на истребление решат и против вас — дозволено все! «Мы все равно победим, а кто будет судить победителей?» — так, кажется, сказал ваш фюрер?
— Кригсмарине не имели отношения к случившимся эксцессам. Мы солдаты, а не палачи. И то, что вы убили стольких из нас, отнюдь не разделяющих наиболее одиозных убеждений фюрера, прискорбно, в конечном счете опять же для вас, русских. Будете теперь иметь дело с мясниками из СС.
— И где же вы были с вашим несогласием, когда фюрер гнул вас через колено? А вашего любимого «папу» Деница расстреляли или пока еще нет? Да и вы вроде как уже не кригсмарине, а морское СС? Так что спорить без пользы. А для меня все просто: вы напали на нас, чтоб истребить, а выживших загнать в рабство? Значит, чем больше мы будем вас убивать, тем лучше для России. Если вам знакомо имя К-25, то вы знаете, скольких ваших мы уже убили, и даю слово командира, убьем еще. У вас есть еще что-то мне сказать?
— Очень жаль, что вы и ваш корабль служат проигравшей стороне.
— Странно это слышать после того, как вы сами же сказали, как «цените» предателей…
— Я всего лишь имею в виду, что то, что изобретено в одной стране, может быть воссоздано в другой. Когда Россия будет повержена, такие корабли, как этот, но под германским флагом, поставят на колени Англию и Америку. Кстати, удовлетворите мое профессиональное любопытство: какой флотский чин у вашего Адамова? Я читал его роман как подводник. Но не думал, что всего через два года встречусь в бою с таким сверхкораблем.
Адамов — это который написал «Тайну двух океанов»? А ведь в самом деле, вышел роман в тридцать девятом, тогда с фрицами была дружба-фройдшафт, вполне могли и перевести! И творил Адамов весьма ответственно, собирая материал. Даже фото было в предисловии в книжке из библиотеки Саныча, писатель вместе с моряками-балтийцами на борту «щуки». У немцев же целая традиция — наподобие того, как еще в начале века их морской министр под псевдонимом Зеенштерн написал роман о будущей морской войне немцев с британцами. Писатель Адамов — тайный адмирал или конструктор? А мы, выходит, воплощение «Пионера». И дальше, прям как в романе, где описан бой с целым японским флотом и стаей субмарин, и даже торпеды там были самонаводящиеся, магнитные, это додуматься надо до такого (магнитное СН, за милю)! Нет, фриц, фантазии твоей мешать не буду. А вот другое скажу. Вы на Волге стоите — так забыли, как в прошлом году из-под Москвы драпали? И думаю я, что под Сталинградом вас разобьют еще страшнее. А после мы пойдем на запад, и надеюсь, будем в Берлине года через два. Так что для вас, герр Байфилд, эта война закончена — и благодарите Бога, что остались живы. В отличие от многих ваших под Сталинградом, которые еще будут завидовать мертвым. Потому что мы, русские, когда разозлимся, становимся беспощадными. А вы очень нас разозлили. И воевать по-настоящему мы еще только начинаем. Кстати, когда мы возьмем Берлин и повесим вашего фюрера, если, конечно, он не успеет сам яд принять, что будете делать лично вы?
— Служить Германии. Всегда. Жить или умирать — вместе с ней. В этом есть долг истинно германского рыцаря и воина.
— Вот через два года к этому разговору и вернемся! До встречи, фриц. Да, еду и воду сейчас принесут.
Сказать ему, что ли, что по германским же картам 1878 года территория России от Питера до Киева была помечена как территория проживания ариев? Взгляните на портреты их разных королей, герцогов, полководцев, да хоть ученых и поэтов — любых исторических личностей Германии, вошедших в анналы до начала XX века. Вы удивитесь обилию среди них крючконосых курчавых брюнетов, а вот «нордический тип» будет большой редкостью, рослые синеглазые блондины — это наш поморский Север, ну еще Скандинавия. И в нашей реальности вами самими в сорок третьем представители всех народов славян при ярко выраженной внешности были признаны истинными арийцами для того, чтобы они могли служить в Ваффен-СС (не вошли в этот перечень только поляки — исторический факт). Спросить его, зачем вы напали на арийцев, ведь если бы не ваши бредовые идеи, то такие корабли России и Германии уже имели Нью-Йорк в качестве места базирования? Нет, пожалуй, не стоит. Поскольку неясно, как товарищ Сталин на такую самодеятельность посмотрит, когда старший майор ему доложит. Интересно, сейчас его диктофон включен?
Так что, до встречи, герр Байфилд, ведь теперь ты не погибнешь, как в нашей истории в сорок четвертом в Бискайском заливе от английских бомб! Ну а лет через десять из генералов и офицеров ННА ГДР, сколько прежде в вермахте служили? А по их же флоту статистика какая? Может быть, еще вместе с нами будешь янки и англичан топить в той же Атлантике или у берегов какой-нибудь социалистической Кубы или Кореи, где мировой империализм будет козни строить нашей миролюбивой Красной империи?

Отходим на норд-ост, согласно плану. Как только фрицы окажутся вне действия глушилки или добегут до первого своего поста СНиС, представляю, что начнется! И кого на перехват пошлют? Сколько помню инфу из нашего времени, бомбардировщики у фрицев были в основном на базах Банак и Хебуктен; в Луостари, Алакурти и Кемяярви у них истребители сидели, в Тромсе — морские гидро, в Рованиеми — транспорты Ю-52, нет, конечно, по мелочи и на других базах все типы самолетов были, но именно по мелочи. Банак мы на ноль помножили, и настоящий воздушный кулак лишь на Хебуктене остался. Хотя после того, что мы там два месяца назад учинили… бомбы и бензин завезти можно, но где столько опытных летчиков взять, обученных воевать над морем, ведь не всякий сухопутный может? Как сказал мне Зозуля, от пленных известно, что пополнение на Хебуктен пришло, но в большинстве своем «зеленые» новички, и театра не знают, и моря боятся, не привыкли. Потому, как только мы выйдем из видимости берега, то сменим курс на норд и лишь с темнотой свернем к осту — морем, поодаль, есть хороший шанс проскочить. И был предусмотрен еще один вариант, на самый крайний, — но об этом после.
Идем курсом норд. Сбавили ход до двадцатиузлового, глубина триста. Оторвались?
Доклад с ГАКа. Контакт, пеленг 110, дистанция предположительно двадцать, подводная лодка «семерка», под дизелями, идет полным ходом на пересечение курса. Фрицы вместо авиации субмарины посылают на перехват? Проучим?
Сигнал на «Куйбышев», полная мощность. Услышат ли на таком ходу? Приняли, отвечают по «Дракону». Сообщаем о лодке, даем пеленг и дистанцию. Зозуле решать — мы пустые (две последних «Малютки» тратить жаба душит!). Ждем. Приходит ответ: курс 100, «охота». Как рассказал мне позже Зозуля, при отсутствии воздушного противника показалось интересным проверить в реале наведение эсминцев на вражескую субмарину — то, что мы отрабатывали в Белом море.
Быстро сближаемся на встречных — фрицы, надо полагать, идут полным. Держим эскадренный ход восемнадцать, при которых гарантированно есть связь (если больше двадцати, мы-то услышим, а вот эсминцы нас?). Вот фрицы пошли на погружение. Заметили мачты эсминцев? Дистанция пять миль, начинаем работать по цели в активном режиме короткими импульсами, и сразу скидываем на эсминцы — пеленг, дистанция от нас до них, пеленг, дистанция от нас до цели, глубина цели, с интервалом в пятнадцать секунд. То ли фриц не понял, что ему грозит, то ли был слишком самоуверен. Эсминцы, построившись строем фронта, «Куйбышев» посреди, полным ходом прошли над лодкой, сбрасывая бомбы, глубина выставлена, сброс чуть до, в вычисленной точке, чуть после — как накрыли лодку сеткой разрывов. Попали! Лодка проваливается на глубину, но здесь за четыреста, на дно не лечь. ГАК докладывает: слышит разрушение корпуса. Готов фашист!
Жаба, ну до чего же ты тварь прилипчивая! Теперь на Зозулю напала, который был приятно удивлен, как быстро и легко мы потопили подлодку. Все могло, наверное, пройти, как задумано. Но снова доклад с ГАКа: контакт, пеленг 90, дистанция… предположительно подлодка под дизелями. Правильно, если фрицевские лодки были развернуты завесой вдоль побережья, мы эту завесу у Порсангера прорвали, и теперь немцы края дыры стягивают с востока. Нам наперехват. А в дичь из охотников не хотите обратиться?
Курс — ост. Все, как только что было: сближаемся с лодкой, вот она идет на погружение, но передать что-нибудь черта с два, лодка уже в радиусе нашей глушилки! Работаем по цели, уже в активном режиме, передаем на эсминцы, они заходят… И тут фриц в последний момент уходит в сторону, врубая моторы на полный, и, похоже, меняет глубину! Краем «бомбового ковра» его все равно достало — но только краем. И пока эсминцы совершают циркуляцию, идут на второй заход, фриц затаивается почти без хода, в режиме полной тишины. Нам без разницы, пингуем его в активном, скидываем инфу на эсминцы, они заходят — и фриц повторяет свой трюк. Неужели понял нашу тактику? Наши тоже урок извлекли, сейчас идут фронтом с большими интервалами, так что захват шире — фрицу снова прилетело, но еще живой. Должен быть третий заход — и тут слышу: что-то не так. Эсминцы прошли в стороне от цели, бомб не бросали, с ГАКа докладывают: слышен стук как от молотков. Так это ж корабельные зенитки стреляют, вот черт, это называется приплыли!
Стоп. Взрывов бомб не слышно, торпед в воде тоже нет. Значит, не бомберы и не торпы. Штурмовики? Так «фокке-вульфы» здесь, на севере, появятся в сорок третьем, ну а для «мессеров» сто девятых атаковать эсминцы — это уже перебор, все ж не тральцы безоружные; да и очень неохотно у фрицев одномоторные истребители над морем летали, вне видимости берега. «Кондор», что ли, крутится в высоте? Нет, судя по звуку, у наших не только среднекалиберные бьют, но и автоматы. Значит, низколетящее что-то?
Ладно, после узнаем. Помочь все равно не можем пока… А вот что с лодкой фрицевской делать? Буров докладывает: «Малютка» готова, БИУС данные принял. Но жаба не просто душит, но уже и грызет, жаль ценный ресурс тратить на подбитого.
С ГАКа сообщают: лодка всплывает! Выходит, сильно ее побили все же, раз переждать под водой не может, жизнь или смерть, корпус, наверное, пробило или течет, как решето. Может, тоже надеется, что нашим будет не до нее? Нет, теперь, судя по звукам, на поверхности идет бой, снаряды рвутся в воде, наши подлодку обрабатывают из стотридцаток, фрицы отвечают из единственного ствола. Попали! Лодка погружается без хода, неуправляемо — попросту тонет. Сигнал «Дракона» уже нам: следовать нашим курсом. И — ходу, почти строго на ост! Мы же так меньше чем в ста милях от Хебуктена пройдем, и до темноты еще часа три! Снова нам сигнал по коду: быть готовым к варианту «Ы». Ну, товарищ Зозуля, под твою ответственность!
Почему «Ы»? Чтобы никто не догадался. Классику помните? Ее, бессмертную, Зозуля успел у нас посмотреть еще в Северодвинске.
Что было у нас предусмотрено, на такой случай? Ответ стандартный: бомбовый удар по Хебуктену силами авиации СФ. Но, во-первых, я говорил уже про результативность таких ударов в той, нашей истории: «за весь 1942 год достоверно установлено всего четыре случая, когда в результате налета на Хебуктен был нанесен реальный урон самолетам люфтваффе», «…на земле поврежден один Ю-87, пострадали и люди: трое убитых и один раненый…». И этот налет признан успешным! Во-вторых, а сколько самолетов наши могут бросить на Хебуктен прямо сейчас, немедленно? Два десятка тихоходных МБР-2, восемь Пе-2 и три СБ (самолетов во флотской авиации, конечно, больше, но прочие не успевают — задействованы в других мероприятиях или неисправны в данный момент).
И что бомбить? Самолеты на аэродроме стоят в капонирах, поражаемых только прямым попаданием. Теоретически можно поймать момент, когда самолеты выруливают из укрытий и кучно выстраиваются на поле перед массированным вылетом. Но это без наземной разведгруппы с радиостанцией, ведущей наблюдение, невозможно. Значит, что остается? Только вывести из строя взлетно-посадочную полосу. При мощном ПВО и «мессерах» в воздухе какие будут наши потери?
Второй стандартный ответ: наши истребители в прикрытие. Опять же теоретически они могли долететь до нас, на траверзе Киркенеса прикрыть на короткое время. Короткое — иначе не дотянули бы назад, и расход топлива в воздушном бою в разы больше, чем при патрулировании и перелете. То есть реально лишь при условии, что время вражеского налета известно!
А если и в самом деле будет известно? Зная время обнаружения наших фрицевской воздушной разведкой (а кого еще наши сейчас там отгоняли зенитным огнем?), скорость прохождения инфы и принятия решений в их штабе, можно грубо прикинуть время их удара (плюс всего три часа до темноты!). А раз так, то воздушный разведчик, посланный к Хебуктену, в какой-то мере может заменить разведгруппу, пусть на короткое время, но уточнив первоначальный грубый расчет.
Собьют? Не спешите. Начиная с сорок второго, наши стали использовать для ближней авиаразведки не бомберы, а истребители. Позже появились специализированные разведывательные эскадрильи и даже полки, укомплектованные лучшими летчиками, потому что у разведчиков случаи «их восемь, нас двое» возникали много чаще, чем у фронтовых истребителей, вдобавок требовались штурманские навыки и умение летать в любую погоду. При том что эта работа была «в тени»: целью разведчика было доставить добытую инфу, а не гоняться за вражескими самолетами, у рядового же пилота ПВО обычно было больше сбитых на счету, чем у асов воздушной разведки. Летчикам же Северного флота в этом отношении особенно «повезло», потому что ленд-лизовские «Спитфайры PR» при отличных летных данных и дальности, как у бомберов, были безоружны: вместо пушек лишний бензин. И в полярный день над целью разведчик, атакованный «мессершмиттами», мог лишь крутиться и уходить. Так на то они и были асы.
Но если разведчик сумеет продержаться над Хебуктеном хоть несколько минут, то, может, ему удастся засечь и подготовку фрицев к массированному взлету?
А координаты начала полосы, где девятки «юнкерсов» с подвешенными бомбами и полными баками бензина перед стартом строятся плотно, крылом к крылу и друг за другом, как на палубе авианосца, внесены еще Большаковым в электронные карты «Гранита». Подлетное время со ста с небольшим километров — шесть-семь минут.
Скажете, авантюра? Так она и предусматривалась как запасной вариант, на особо благоприятный случай. Штатно же было достаточно, если разведчик просто сообщит о времени вылета фрицев с Хебуктена, чтоб наши истребители успели тоже в нужный момент. Но коль вероятность, что этот вариант «выстрелит», была ненулевой, то надлежало быть к нему готовым. ТриЭс с Санычем работают, готовят данные (наши текущие координаты, координаты цели и все прочее) для пуска одного «Гранита».
Стоит ли тратить ценную ракету? Если план сработает — то да, стоит. Тут даже не в битых фрицах дело — чтобы наших обезопасить. Октябрь сорок третьего на Черном море напомнить? Гибель лидера «Харьков» и двух наших эсминцев от немецких бомб после набега на Крым?
Только бы не пролететь со временем. Тут уже вопрос доверия к нашему разведчику, как он там сумеет, крутясь над аэродромом наперегонки с «мессерами», все на земле разглядеть и оценить. Зозуля обещал, что пошлют лучшего, какой есть на флоте.
Доклад акустиков: сигнал по пеленгу. «Плюх», и ясно слышна работа моторов, но без винтов в воде. Похоже на катер на холостом ходу. Нет, пеленг перемещается, и взялся словно из ниоткуда.
— Аэроглиссер? — неуверенно говорит Видяев. — Помню, в Кронштадте мы видели такие.
Тьфу ты, какой, к чертям, глиссер. Гидросамолет сел! Подбирает что-то с поверхности? Может, наш?
Быстро всплываем под перископ. Наблюдаем что-то двухмоторное на поплавках. На МБР-2 точно не похож.
— Хейнкель-115. — говорит Саныч. — С лодки кого-то подбирает.
Прикидываю время. Отвлечет ли от основной задачи? Да нет, пока наши до Хебуктена долетят… И все равно надо пробежаться на скорости. Успеем похулиганить.
Этот прием я на «Барсе» своем однажды применял. Что делать, если время сеанса связи, а наверху болтается кто-то, очень может быть, натовский шпион, маскированный под траулер или какое-то каботажное корыто? Время мирное — топить нельзя. Так очень помогает пройти под ним, на глубине тридцать-сорок метров большим ходом. Эффект будет как от сверхзвукового самолета на малой высоте. Пеленг, дистанция, курс и скорость цели… Выдвижные опустить. И как там в песне, вперед, двести оборотов! На шум плевать, нет рядом никого, кто был бы опасным.
Акустики не подвели — ближним ГАК четко вывели на цель. Вроде бы фрицы что-то почуяли, начали разгоняться, на взлет — но в последний момент. И мы прошли под ними, глубина тридцать, на двадцати двух узлах. После чего сразу ушли на глубину на всякий пожарный. Акустики доложили: шум моторов прекратился, но что-то там на поверхности плавает, в общем, долбануло их там неслабо. Пес с ними, бежим вслед за эсминцами, ход двадцать пять и продолжает расти, глубина триста. Чем ближе мы будем к Хебуктену, тем лучше.
Догнали. Идем в ордере, но сильно правее, ближе к берегу, и впереди. Дистанция — максимальная, чтоб только обеспечить связь. Доклад акустиков: «Ириша». «Еры-Ша», ЫШ, обговоренный сигнал, передан «Драконом». Тот самый. Значит, разведчик все же сумел.
Боевая тревога! Ревун — и по всей лодке топот бегущих ног и лязг задраиваемых люков. Саныч, не подведи, если ты правильно определил наше место. ТриЭс, не подведи — матчасть в порядке? Вывожу лодку на скорости на оптимальную глубину, обороты сбрасываем уже после. Рев за бортом — «Гранит» ушел.
Теперь можем лишь ждать. Если разведчик ошибся или фрицы успели взлететь, то кто будет над нами скорее, их пикировщики или наши истребители?
Остаемся под перископом, подняв антенны, — и связь, и РЛС. В воздухе пока чисто.
— Радио с «Куйбышева» — «Еры-Добро»!
Попали! Точно, в этой ветви истории Хебуктен для фрицев — очень несчастливое место! Авиаразведчику нашему за такое орден, а то и Героя надо дать, ведь без него не вышло бы никак!
Дальнейший путь до меридиана Полярного был без происшествий. Здесь мы должны были расстаться с Зозулей, перешедшим на борт «Гремящего», наш же путь в сопровождении одного «Куйбышева» был в Северодвинск.

Подводная лодка U-435, командир корветтен-капитан Зигфрид Штрель.  
Баренцево море, 14 октября 1942 года.  
Вместо Атлантики болтаемся у своего же побережья, вблизи Киркенеса.
Встретить здесь русский или британский конвой можно лишь в пьяном бреду. Но мы не жалуемся, поскольку время сейчас очень не спокойное, с какой стороны ни поглядишь. За два месяца наша 11-я флотилия потеряла половину техники: тринадцать U-ботов из двадцати шести списочного состава. И лишь два потоплены англичанами в честном и открытом бою, а одиннадцать сгинули в русских льдах, неизвестно, от чего, причем это были все (!) ушедшие туда. В отличие от британцев, русские непредсказуемы: один черт знает, что они придумали в этот раз! И пока не прояснится, лучше туда не лезть.
Тем более если не вернешься, семью в концлагерь. Где наш добрый «папа» Дениц? Теперь нами командуют черные. Планы в штабах, конечно, составляют наши — не лавочники же и мясники! — но если что случится, угадайте, кто будет отвечать по всей строгости, надежный партийный товарищ или какой-то офицер кригсмарине? Слышал, что нескольких уже разжаловали и послали на фронт, под Сталинград. И еще гестапо допрашивает всех, выясняя, кто был больше дружен с предателем Грау? Кто был дружен с кем-то из экипажа Грау? Кто знает тех, кто был дружен с кем-то из экипажа Грау? А с экипажами других пропавших лодок? А не замечал ли кто чего-нибудь подозрительного? А отчего вы в прошлый раз про это же говорили другое? И без всякого отдыха, как при «папе» было, вернулись живыми, гуляй! Теперь же боекомплект приняли, запасы пополнили, техобслуживание провели — и снова в море, после победы праздновать будете.
Так что миссия глупая и бесполезная, но безопасная (караулить пустое море вблизи своей же базы) была бы самым лучшим вариантом — не до орденов, пересидеть бы! Если б не навязанный нам партайгеноссе. Обязательный довесок, положенный отныне в каждом экипаже, и нам достался. Не орет, не спорит, не отменяет мои приказы, не грозит снять с должности — вообще молчит. Просто ходит с блокнотом, сует нос во все и так же молча записывает. Что нервирует много больше. Когда даже лежа на койке мучительно вспоминаешь, а не сказал или сделал ли ты что-то не то. Потому все на субмарине идет строго по уставу. Люди даже разговаривать боятся не по делу, чтобы не попасть на карандаш. Черт знает, что он там понаписал, про кого и кому после предъявит?
А теперь представьте вот так неделю. В замкнутом пространстве размером чуть больше плацкартного вагона. И все точно по уставу, на все пуговицы, без лишнего слова и жеста. Медленно сходишь с ума. И ждешь: хоть бы что-то случилось!
Дождались. Радио с берега: русские напали на наш конвой у Порсангер-фьорда. Конвой полностью уничтожен, лодка U-703 предположительно потоплена, на связь не выходит. Нам приказ: перехватить русских на отходе. Такой же приказ получила U-403, чья позиция между нами и «семьсот третьей». Задача не кажется трудной — рядом свой берег и базы люфтваффе. Если при атаке конвоя в Атлантике корветы вцепились бы в нас как бульдоги, а один-два могут даже остаться в районе атаки, сутками карауля субмарину, ползущую на глубине тихим трехузловым ходом, пока в отсеках нечем будет дышать, то здесь это не грозит. Простая, почти учебная задача: обнаружил, занял позицию, выстрелил, попал.
Курс вест-норд-вест, семнадцать узлов, с учетом наиболее вероятного пути отхода русских к своим базам. Нам везет: всего через пару часов видим мачты на горизонте. Три корабля, идут встречным. Я думаю, что фортуна повернулась к нам лицом. Нам достаточно лишь чуть отойти в сторону, идеальная позиция для атаки — это на курсе цели, чуть в стороне. И лишь ждать, когда противник сам впишется в прицел.
Странно только, что не было сообщения от U-403. До атаки или после, но она обязана была выйти в эфир! Ведь судя по курсу, русские, если это были они, прошли прямо через ее позицию!
Пора погружаться. Готовимся атаковать. И тут русские меняют курс, идут прямо на нас, увеличивая ход. Стрелять торпедами прямо в лоб плохо, пробуем незаметно отойти в сторону. Акустик докладывает изменение пеленга, сдвиг к корме, но что-то медленно. Решив, что сместились довольно, решаю для уточнения поднять перископ.
И вижу, что русские корабли по-прежнему идут на нас! Они снова изменили курс — словно видят лодку. И до них меньше десяти кабельтовых. Повторить маневр мы не успеваем!
Мне это не нравится. Пожалуй, спокойнее будет отказаться от атаки — риск слишком велик. Ныряем на сорок метров. Русские эсминцы приближаются, их винты слышны уже без всякой гидроакустики, будто лавина накатывается. Наш партайгеноссе, как обычно, что-то чиркает на своих бумажках. Оторвавшись на минуту, задает мне глупейший вопрос: не опасно ли? Хочется рявкнуть на него, как фельдфебель — но ведь не забудет, потому отвечаю вежливо.
Русские совсем близко. И тут то ли страх, то ли опыт… Командую: самый полный вперед! Лодка будто прыгает — и за нашей кормой рвутся бомбы, на том месте, где мы только что были. Причем точно по нашей глубине. Русские не просто шли курсом на нас — они нас видели и заходили в атаку. Как?
В Атлантике мне приходилось слышать английские «асдики». Ни с чем не спутаешь, корпус лодки звенит, как от дождя. Здесь этого не было, но даже асдики не позволили бы так точно атаковать. Как русские нас засекли?
Доклады из отсеков: у нас отказали кормовые горизонтальные рули и туго перекладывается вертикальный. В кормовых отсеках полопались лампочки, перешли на аварийное освещение. Доклад акустика: эсминцы разворачиваются, заходят снова. Пытаемся затихнуть. И тут слышно, как по корпусу кто-то постучал снаружи — цок-цок. Через четверть минуты — снова. И снова… В этот раз мы не расслышали бы, как бы ни старались, за приближающимся шумом винтов эсминцев.
У русских есть локатор, превосходящий британские. Вот, значит, как погибли наши в Карском море. Однако же он работает прерывисто, и в этом наш шанс. Максимально уйти в сторону — в промежутке между импульсами. Русские почти над лодкой, пытаемся повторить наш трюк. И это почти нам удается. Мы уклонились — почти.
Страшный удар где-то в корме. Я чувствую, как трещит корпус. Разлетаются лампы — уже по всей лодке. Осмотреться в отсеках — и доклад из шестого: поступает вода. Не пробоина — если б так, некому было бы докладывать, и лодка сразу свалилась бы в дифферент на корму. Наверное, разошелся шов по сварке или повредило забортную арматуру. Представляю, как команда шестого накладывает на поврежденное место деревянную подушку, ставит брусья-упоры, подбивает клинья. Еще доклад: вертикальный руль отказал. Снова доклад из шестого: заделали, но прекратить поступление воды полностью не удается.
Еще одна атака русских — и нам конец. Мы с трудом управляемся и не можем погрузиться глубже, с повреждениями это опасно. Надо всплывать, вступать в артиллерийский бой с тремя эсминцами, это почти верная смерть, но оставаться под водой — конец гарантированный. А наверху… Сумели же макаронники, нам не ровня, в Красном море в сороковом году: субмарина «Торричелли», на поверхности ведя бой с тремя британскими эсминцами, утопила «Хартум» и серьезно повредила «Сторхэм» — до того как погибла сама.
Молчаливый партайгеноссе сжался в углу отсека, смотрит с ужасом — герой! Блокнот валяется рядом.
Командую на всплытие. Доклад акустика: эсминцы разворачиваются, ведут зенитный огонь. Люфтваффе вовремя, на помощь? Радость на душе — живем!
Я первым выскакиваю на мостик. За мной артиллеристы. Вижу, примерно в миле — русские эсминцы, два новых, один старый трехтрубник. А около них кружатся два «Хе-115», поплавковые двухмоторные торпедоносцы и разведчики. Русские бешено огрызаются зенитным огнем, и «хейнкели», заметив нас, идут в атаку на более легкую, как им кажется, цель. Идиоты, мы же свои!!!
Выручили нас, как ни странно, русские, открыв по нам огонь. Тогда лишь торпедоносцы поняли, что происходит, отвернули. Хотя я не разглядел, подвешены ли у них торпеды. В патрульный полет разведчиков могли выпустить и с бомбами, или вообще без всего. Нет, сколько помню, нам рассказывали, что пару стокилограммовых бомб брали всегда.
Мы не можем уклоняться, не можем маневрировать. Что у нас с вертикальным рулем?! Пробуем управляться дизелями, получается плохо. Самое плохое — от вибрации при работе «враздрай» усиливается поступление воды в шестой отсек. Ну хоть как-нибудь отбиться — и домой, база же близко!
Нет, не отобьемся. Первый залп русских лег недолетом, второй нас накрыл. Снова удар, взрыв, пламя — я цел и даже не поцарапан, а сигнальщику рядом разбило голову осколком, достало и кого-то из артиллеристов. Русский пятидюймовый фугас взорвался на корпусе, два с половиной сантиметра обшивки не выдержали, сразу в двух отсеках, четвертом и пятом, начался пожар. U-435 потеряла ход.
Следующий залп был бы для нас смертельным. Спасают «хейнкели», заходя на русских в атаку. Идут низко над водой — есть все же у них торпеды? — и русские стреляют по ним из всего, включая пятидюймовые, на время оставляя нас в покое.
Я приказываю извлечь и подготовить шлюпку. Нет смысла погибать всем. Кто-то должен выжить и рассказать о новом оружии и тактике русских. Матросы исполняют приказ, молча, но я знаю, они сейчас задают себе вопрос: кто те шестеро, вытянувшие счастливый билет на жизнь?
— Герр корветтен-капитан, — говорит наш партайгеноссе, — я должен буду доложить, что экипаж погиб за фюрера и рейх. Вы ведь не хотите, чтобы ваших родных, как изменников…
Я молча отбираю у него блокнот. И перед тем как швырнуть за борт, открываю на первой попавшейся странице. «По команде „срочное погружение“ производятся действия…», «Экипаж субмарины делится на два дивизиона: технический (дизелисты, мотористы, радисты, торпедисты) и морской (рулевые, сигнальщики, артиллеристы, боцманская команда)». Вместо ожидаемых доносов… Так ты ни черта не смыслил в морском деле? И всего лишь обучался, весь экипаж в страхе держа? При этом имел право отменять мои приказы? Меня, кавалера Рыцарского креста, водил за нос штафирка?!
Нет, я не пристрелю эту тварь. И даже не дам ему в морду. Потому что как без него мне объясняться с гестапо?
Я, корветтен-капитан, кавалер Рыцарского креста и Железных крестов обоих классов. Моя жизнь для Германии более ценна, чем жизни всего экипажа, вместе взятого. Мои знания и опыт (семь достоверно потопленных) будут невосполнимой потерей. Ну а лодку и тех, кто внизу, все равно не спасти. Значит, разумно будет, если одно из мест в шлюпке достанется мне. А партайгеноссе авторитетно подтвердит, что лодка уже затонула, когда мы спаслись.
Как раз четверо на весла — двое уцелевших сигнальщиков, двое артиллеристов. Прыгаем в шлюпку и спешим скорее отгрести. Последний раз оглядываюсь на нашу U-435 — пустые палуба и мостик, развернутая пушка с задранным стволом, дым и пламя над дизельным отсеком — выглядит как покинутая командой, если не знать, что внизу на боевых постах остались тридцать пять человек. Но в большинстве это всего лишь матросы и унтер-офицеры, которых можно обучить за три-четыре месяца, а сколько времени потребовалось бы подготовить такого, как я? Черт возьми, а вдруг лодка не затонет и как-то сумеет спастись вместе с экипажем, если русские сейчас не будут ее добивать? Стоп, дальше не грести — если так, то успеем еще назад!
Нет, русские снова стреляют. Сразу два попадания — представляю, что творится внутри! Еще одно… И бедная U-435 наконец скрывается под водой навсегда.
Надо поискать какую-нибудь белую тряпку. Если русские захотят нас подобрать, чтобы не расстреляли сгоряча. Нет, они явно уходят. И «хейнкель» летит в нашу сторону. Один? А второй все же сбили? И это удачно получилось, что летчики не видели, как тонула U-435.
Ящик с аварийным запасом сюда! Ракетницу! Вот так… Сядет на воду нас подобрать или пришлет помощь с берега?
Садится. А русские уходят. Через пару часов будем дома. Надо срочно обговорить, что скажем на допросе. Лодка затонула, мы последние, кто остались живы, успели с палубы в воду… Как шлюпку объяснить, когда и зачем мы успели ее извлечь?
Сел, здорово промахнувшись. Неуклюже разворачивается, рулит к нам. Видим наведенные на нас пулеметы, орем — мы свои, экипаж U-435! Поверили, дозволяют нам подгрести, даже помогают забраться. Моторы ревут, самолет начинает разгоняться — и тут будто что-то с силой бьет снизу, слышен треск, «хейнкель» подбрасывает, и он тут же падает обратно, втыкаясь в воду носом и правым крылом, правый мотор рубит винтом по воде и захлебывается, левый же ревет и раскручивает нас штопором, мы сейчас так и уйдем под воду! Кто-то визжит, как поросенок. Наш партайгеноссе? Я тоже кричу что-то. О Боже, если Ты есть, я присягал отдать жизнь за рейх, но не готов, не хочу этого прямо сейчас!
Левый мотор наконец замолкает. Самолет остается на поверхности. Плавает скособочась, потому что правый поплавок подломился, конец крыла — в воде. Воет партайгеноссе, с размаху влепившись рожей о борт. Одному из артиллеристов повезло меньше: он разбил голову и лежит без сознания, у одного из сигнальщиков сломана рука. Взлететь мы не можем, сколько так продержимся, неизвестно, и в завершение летчики обнаруживают, что рация повреждена. Вы хоть сообщили, что обнаружили русских, ведете бой в этом районе? Нет, герр корветтен-капитан, нам не удалось этого сделать из-за непонятных радиопомех. Шлюпка у вас на борту есть? Так точно, но лишь на экипаж самолета. Я вылезаю наверх, оглядываюсь. Нашей шлюпки нигде не видно.
Господи, если Ты есть, спаси хоть Ты наши души! А если Тебя нет… Парабеллум при мне. Нет, сам я на тот свет не собираюсь, буду драться до конца. Например, прежде отправить туда лишних — кому не хватит мест в самолетной шлюпке…

Авиабаза Хебуктен.  
«Юнкерсы» готовились к удару по эскадре, утром уничтожившей конвой у Порсангер-фьорда, и обнаруженной воздушной разведкой полчаса назад всего в сотне миль. При полете на полный радиус Ю-87 обычно брали 250-килограммовую бомбу под фюзеляж, кроме пары «пятидесяток» под крылья. Но на малое расстояние и по морской цели на центральном подвесе у большинства самолетов были полутонки, а у наиболее опытных пилотов, командиров «девяток», и некоторых ведущих звеньев, — 1000-килограммовые (против эсминцев это было излишне, но уцелевшие конвойцы сообщили, что вели бой не только с русскими эсминцами, но и с двумя британскими крейсерами).
Бомбардировщики выстраивались в начале полосы, по три в ряд. Три самолета — звено, три звена — штаффель, или эскадрилья, три девятки — ударная группа. Столь плотное построение было необходимо, чтобы взлететь с минимальным интервалом, иначе первые из поднявшихся должны были бы в ожидании последних кружить над аэродромом, тратя горючее, которое в полете лишним не бывает. Тем более что Хебуктен так и не восстановил свою мощь в полной мере после августовского налета русских — запас бензина и боеприпасов явно не дотягивал до нормы. А главное, среди летного состава наличествовали лишь восемь человек с боевым опытом — трое командиров эскадрилий и пять «звеньевых», остальные же были молодняком последнего пополнения, прошедшим полный курс обучения, но еще не бывшим в бою. И выпускать их в самостоятельный полет над морем было просто опасным. Тем более что светлого времени осталось не так много, а погода на Севере осенью меняется быстро и непредсказуемо. Сейчас последние займут свое место, предполетная проверка, запуск моторов — и двадцать семь самолетов уйдут в небо, к цели.
Только что с полосы поднялась дежурная пара «мессеров» — над горами был замечен одиночный русский, вероятно разведчик. Бомбардировщики, однако, не были обнаружены ни локатором, ни постами наблюдения. Опасности ничто не предвещало.

…Выжившие не заметили почти ничего. Вроде бы что-то мелькнуло над полосой с огромной скоростью, совсем низко. Те, кто в 2012 году составляли программу «Гранита» для поражения авиабазы НАТО Хебуктен, хорошо знали свое дело. Цель на ВПП — значит, заход на нее с направления вдоль, чтобы уменьшить вероятность промаха. Хотя ракета с фугасно-бронебойной БЧ, в общем-то, не была предназначена для поражения множественных наземных целей, разработчики программы, заложенной сейчас в компьютер системы наведения «Гранита-И», предусмотрели и этот случай как один из возможных. Крылатая ракета врезалась в полосу под очень малым углом, и взрывная волна пошла не вглубь, на создание воронки, а вперед, вдоль колонны «юнкерсов» с подвешенными бомбами и полными баками. А полыхнувший остаток топлива «Гранита» еще добавил разрушений.
Тем, кто оказался в эпицентре, повезло больше всех — они умерли мгновенно, даже не успев понять, что случилось. Кто был дальше, сначала увидели накатывающуюся стену огня с летящими обломками, а затем испытали ужас заживо сгореть в кабине; кто-то из пилотов нажал на газ в надежде вырулить в сторону и срубил винтом своего самолета хвост стоявшему впереди. В огне взрывались бомбы, разбрасывая далеко в стороны обломки самолетов и горящий бензин. Из пятидесяти четырех человек экипажей живыми остались лишь семеро, раненых и страшно обожженных, не считая потерь наземного персонала. Самым же худшим было то, что среди погибших оказались все опытные пилоты, уцелевшие после августовского налета. И хотя номинально в наличии было почти сорок бомбардировщиков с экипажами, база Хебуктен снова оказалась полностью небоеспособной, выведенной из игры.

От Советского Информбюро, 20 октября 1942 года. 
В течение 20 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и в районе Моздока. На других фронтах никаких изменений не произошло.
В районе Сталинграда продолжались ожесточенные бои. Пехота и танки противника несколько раз атаковали наш опорный пункт в районе одного завода. Наши бойцы отбили атаки гитлеровцев. В этом бою подбито и сожжено 7 немецких танков и истреблено до 400 солдат и офицеров противника. На другом участке подразделения Н-ской части в ночном бою уничтожили 10 немецких пулемётов, 4 миномета, разрушили 13 дзотов и блиндажей и истребили свыше роты немецкой пехоты.
Немецко-фашистские мерзавцы превратили в развалины древний русский город Новгород. В центральной части города многие улицы буквально сравнены с землей. Гитлеровцы взорвали и сожгли не только школы, театры, больницы, библиотеки и другие культурные учреждения, но и ценнейшие памятники старины. Фашистские громилы превратили в груду камней старый Новгородский Кремль, взорвали памятник русского зодчества — Софийский собор и многие другие сооружения, представляющие огромную историческую и культурную ценность. Кирпич разрушенных зданий немецкие захватчики употребляют на строительство военных укреплений. В городе теперь нет советских жителей. Все они выселены или отправлены на принудительные работы.

Москва, Кремль.  
— Итого пять транспортов, восемь кораблей охранения, три подводные лодки. В том числе два транспорта, один корабль и одна подлодка на личном счету потомков, прочие же при их самом прямом участии. Причем в этот раз использовалось наше оружие. И еще две авиабазы, потери немцев уточняются. Придется снова награждать. Что скажешь, Лаврентий, заслужили?
— Заслужили, товарищ Сталин! Зозуля уже представление дал: Лазареву — на Красное Знамя, экипажу — соответственно…
— Это хорошо, что представление уже… Но я тебя о другом спросить хотел. Что Кириллов твой докладывает о потомках, подробнее. Все же наши они или нет?
— Наши, товарищ Сталин, однозначно. Их общий настрой, судя и по «неофициальным» разговорам на борту… Сделали для себя выбор, «за СССР», и другого даже не рассматривают. Есть, правда, некоторое беспокойство, что «посадят ни за что», высказывалось неоднократно, причем больше «внизу», чем «вверху», по крайней мере сам Лазарев ни разу этой темы не касался, а вот матросы — часто. Очень уважают лично вас, хотя и с контрреволюционным оттенком.
— Это как, Лаврентий? Так наши они все же или нет?
— Несколько раз было замечено, что вас они, исключительно между собой, называли старорежимным словом «государь», а один раз даже «государь наш Иосиф Виссарионович». А вот к партии отношение у них чисто показное, без внутреннего почтения. В разговорах часто обсуждают свою жизнь после войны: кто-то хочет дальше служить, причем даже матросы и старшины, в военное училище пойти, учиться на комсостав, кто-то собирается на «гражданку», инженером. Интересно, что некоторые ясно выражали мысль, что «там у нас этого не вышло бы, а здесь получится». В то же время с заграницей своих планов не связывал никто. Напротив, преобладает резко отрицательное отношение, причем не только к немцам, но и к нашим англо-американским союзникам.
— А Лазарев? У него такое же отношение?
— Пожалуй, даже наиболее резкое из всех. Откровенная неприязнь, с убеждением, что сразу после этой войны «союзники» нас предадут. Не раз заявлял в кругу своих, что «немцы хоть открыто против нас, а англичане — по-подлому, на словах дружба, а сами готовят нож нам в спину». Ну и, конечно, фраза, что у нас есть только два истинно верных союзника — наша армия и наш флот.
— Это очень хорошо, Лаврентий. И очень плохо в то же время. В свете сегодняшнего политического момента… Ну, Лазареву это простительно, а вот нам — нет! Сейчас у меня был Шапошников, который оценивает принесенное потомками очень высоко. Боевой устав сорок четвертого года, новые тактические приемы, изменения в боевой подготовке, в оргструктуре. Не все еще внедрено, что-то не успели, для чего-то матчасти пока нет, но обещали товарищи ученые через год дать надежные и компактные рации, для звеньев до «рота-батальон» включительно, ведь Шитиков в той истории свою А-7 как раз в этот срок сделал? И изменения на фронте, даже на тактическом уровне, уже замечены: наши потери меньше, в сравнении с той историей, а у немцев — больше. Сталинград, Ржев, Синявино — видны отклонения в нашу пользу. Так что у меня нет беспокойства за исход войны — справились тогда, одолеем и сейчас.
Главной угрозой для СССР я считаю возможный союз против нас англо-американцев и Германии. Сейчас вероятность этого мала, но если про «Рассвет» узнают, то может существенно увеличиться. Хотя тут есть несколько обстоятельств, благоприятных для нас. Первое: я бы поднял сейчас тост за здравие Адольфа Гитлера. Потому что пока он жив, союз рейха и англичан невозможен. Он слишком часто обманывал британцев, легко нарушая свое слово, чтобы теперь ему поверили хоть в чем-то. И сам он понимает, что обратного пути для него нет, свои же не поймут. И не нужно быть провидцем, что даже при попытках сговора за нашей спиной от немцев первым пунктом потребуют устранить фюрера, поставив кого-то не столь одиозного. А заговор, наподобие того, который был в июле сорок четвертого, будет реален лишь в том случае, если положение Германии станет заведомо проигрышным. Например, когда мы будем на Висле или на Одере. И для большинства немцев встанет уже вопрос не о победе или поражении, а о том, чья оккупация, наша или союзников? Второе: Дальний Восток. Если информация потомков точна, то там еще год будет неустойчивое равновесие. Мидуэй, Гуадаканал — это были лишь удары по загребущим японским рукам, активная оборона. Наступление союзников начнется весной сорок четвертого, удары по собственно Японским островам — уже в сорок пятом. Причем для Соединенных Штатов Тихий океан однозначно имеет приоритет над Европой, судя по наращиванию флота, авиации, десантных сил. Потому крайне маловероятно, что американцы пойдут на разрыв с нами, пока Япония не будет повержена. А это, по их же прогнозам, завершение боев на Японских островах, вообще сорок шестой год!
Так что с чисто военной точки зрения у нас есть минимум два года, чтобы победить Германию. Причем не просто победить, а сделать это быстро и с меньшими своими потерями, чтобы быть в готовности встретить вызов наших «союзников». И нам будет жизненно необходимо занять всю Германию, с не разоренной военной промышленностью, прежде всего судостроением. Почему бы нашему большому флоту не строиться на немецких заводах и верфях? Если, опять же по информации от потомков, в побежденном рейхе голодные немцы были готовы работать, как китайцы, за гроши и по четырнадцать часов? При этой сборочно-секционной технологии почему бы не указать немцам делать готовые секции по нашим чертежам и везти их для сборки хоть в Ленинград, хоть в Молотовск? Также архиважно категорически не допустить утечки немецких технологий. Как, например, ракеты, реактивная авиация, где все послевоенные работы союзников в огромной степени опирались на германские трофеи. Да и «народный автомобиль», для поощрения наших особо сознательных, передовиков, чем плох? В той истории «Опель-кадет», ставший «Москвичом», в этой хоть «Фольксваген-жук», выпускавшийся еще тридцать лет после…
И процесс над фашистскими главарями должен пройти на нашей территории, под нашим контролем! С главным акцентом: кто поддерживал, вооружал Гитлера? Кто поощрял его захваты? Кто снабжал его ресурсами, деньгами? Кто разжигал войну против всего человечества? Войну по омерзительному расовому принципу, отказывая в праве на существование целым народам. Чтобы пригвоздить к позорному столбу не одних немецко-фашистских главарей, но и их пособников с Уолл-стрит и Сити. Тогда им труднее будет объяснить своим народам, зачем нужна новая война, уже против нас.
Пока же нам нужно иметь самый благоприятный вид в глазах простых американцев и англичан. Что сыграло не последнюю роль даже в мире «Рассвета»? Отчего на нас не напали сразу же, пока у них была атомная монополия? Западу потребовалось время, чтобы оболванить пропагандой своих же людей. И то в пятидесятые годы французские и итальянские коммунисты открыто заявляли, что в случае войны НАТО с СССР они будут воевать на стороне русских. Это ведь было! После что-то пошло не так… отчего-то социализм утратил былую привлекательность сначала в глазах людей на Западе, затем и среди нас самих, но это было через десять лет после окончания войны.
Вернемся, однако, к текущему моменту. Американцы просят принять группу их журналистов из самых авторитетных изданий, чтобы «осветить подвиг русского народа».
— Боюсь, что истинная их цель совсем другая, товарищ Сталин. По крайней мере двое из состава делегации опознаны нами как сотрудники их военно-морской разведки. Морской — не армейской! И плывут в Архангельск. Так что уверен, что подлинно их интересует «Рассвет». А все прочее — прикрытие.
— Но ведь это же их секретная миссия, Лаврентий? Значит, вся делегация будет работать на нашу цель? Ну а шпионы… Ты можешь позаботиться, чтобы они увидели лишь то, что нам надо, и не больше?
— Сделаю, товарищ Сталин. Куда же мне деваться.
— Да уж постарайся, Лаврентий! Если все пойдет так, как мы задумали… Есть мнение, что Лазарев ошибается, считая, что без внутриполитических изменений все победы пойдут прахом, окажутся бесплодны. Потомки правы, надо будет что-то менять, но уже после войны. И если мы в этой истории окажемся гораздо сильнее, а Запад не получит такой прибыли, качественные изменения будут обязательно. Если мы в конце сороковых — начале пятидесятых будем иметь атомную монополию, ракеты, реактивную авиацию, компьютеры, станки с ЧПУ, игра обязательно пойдет уже по другим правилам, что и на политическом поле добавит нам свободу маневра, а вот Западу, напротив, уменьшит. Конкретно — что у тебя по «Полыни»?
— С «Полынью-1» пока все по плану и графику. Груз закуплен и перемещен в угольный склад, двести пятьдесят тонн. «Красногвардеец» должен забрать его двадцать восьмого. «Граф Толстой» ложный след отработал отлично. Считаю, что он заслужил и амнистию, и награду.
— Ну, если потомки записали, что товарищ Быстролетов Дмитрий Александрович был и оставался советским человеком, жил достойно и умер в семьдесят пятом… Есть мнение все обвинения с него снять, во всех правах восстановить и дать Героя. Но это когда груз в советский порт доставят. Что по «Полыни-2»?
— Группа Судоплатова уже в Чикаго, товарищ Сталин. Есть внедрение в фирму-поставщика графита в той истории. Тоже пока все по плану.
— Может, не надо было Судоплатова? Слишком известен в определенных кругах. Как фигура, указывающая на нас.
— Другой может не справиться. На крайний случай есть аварийный вариант. Объявить его изменником, троцкистом, завербованным абвером. Это в случае провала и опознания.
— А сам он об этом знает?
— Сам и предложил.
— Значит, понимает, как и ты, Лаврентий? Что в любом случае, при любом исходе — чтобы к нам не вело никаких следов. Это все абвер или СД. Повторяю еще раз: категорически запрещаю использовать нашу агентуру в «Манхэттене». Тем более что там не наши «штирлицы», а завербованные или сочувствующие из местных. Это немецкая операция, и все исполнители должны быть соответствующие. И следы, указывающие на Берлин.
— Так и будет, товарищ Сталин!
— И не только это. В случае успеха никогда, запомни, никогда и никто не узнает о «Полыни» правду! Это значит, что после победы должны найтись немецкие документы, указывающие на их руководство, а все ответственные лица, в этих документах упомянутые, должны быть мертвы. Тогда лишь «Полынь» будет завершена. И максимум, что может быть, это если лет через полсотни какие-то досужие писаки будут строить предположения «а если», но никто ничего не сумеет доказать.
— А наши люди в «Манхэттене»?
— Так ведь это немцы, не мы. Так что наша совесть чиста. Главная помощь и польза от них была та же, что в той истории: они сообщали нам информацию, которая позволила хорошо сэкономить время и ресурсы. Однако сейчас мы эту информацию уже имеем от потомков. Так что значение наших людей там сильно упало — разве что следить, как идут дела у той стороны. Что, впрочем, тоже немало. Можно устроить, чтобы в решающий момент кого-то не оказалось на месте. Конечно, по уважительной причине. В конце концов, не мне учить тебя и Судоплатова, как подобное организовать.
— Что делать с консультантами? Зельдовичем и прочими?
— А что с ними делать, Лаврентий? Пусть посидят пока… на казарменном положении и под охраной. И работают по бомбе — если уж с «Полынью» не смогли. У них ведь была достаточная информация? Подробное описание «чикагского эксперимента» той истории, якобы немецкая атомная программа. А товарищ Сирый предложил план, который гораздо проще и эффективнее. Это что ж выходит, у потомков корабельный инженер-механик превосходит наших светил-академиков?
— Никак нет, товарищ Сталин. В такой же мере, как современный студент превосходит Ломоносова. Во-первых, практический опыт нескольких десятилетий, выявивший такие вещи, как «йодная яма» или «отравление реактора», что абсолютно неизвестно сейчас. Во-вторых, если что-то случится с реактором лодки в походе, механик обязан решить проблему сам, если это вообще решаемо — отсюда и подготовка таких кадров, в том числе теоретическая. Так что по части атомных реакторов капитан второго ранга Сирый действительно уникален. И Курчатов, Александров, Доллежаль в этом со мной полностью согласны.
— Это очень плохо, Лаврентий. Адмиралы настаивают на использовании К-25 в боевых действиях. А на море всякое может случиться. Может, попросить товарища Сирого написать подробные инструкции?
— Уже сделано, товарищ Сталин, в дополнение к книге, что потомки рекомендовали Доллежалю. Книга, кстати, размножена ограниченным тиражом, «совсекретно». Но это не будет полноценной заменой. Командир БЧ-5 атомной лодки — это несколько лет обучения и еще больше практического опыта. Для создания «резервной копии», как сказали бы потомки, слишком большой объем.
— Ладно, что-нибудь придумаем. По крайней мере, если «Полынь» сработает, товарища Сирого, есть такое мнение, надо наградить. А когда заработает первый наш, построенный здесь реактор, тем более.
— То есть будут две «атомные команды»? Отдельно по бомбе и реактору? С разными степенями допуска по отношению к «Рассвету»?
— Пока ведь нет необходимости объединять? Когда дойдет до того, тогда и решим. Что будет, когда Зельдович и другие поймут, чем на самом деле была «Полынь»? Ведь кто-то из них был знаком с участниками «Манхэттена»? Если его, или их, реакция будет не той? Насколько я помню, у этой группы участников подбора по биографиям и психопортретам не было, как в группе Александрова?
— Там видно будет, товарищ Сталин. По обстоятельствам и тяжести проступка. Или работать в сегодняшнем режиме, по-казарменному, или… Но не хотелось бы. Ценные люди и мозги. Таких лучше использовать, чем…
— Что ж, посмотрим. Если нам удастся оттянуть «Манхэттен» на год-два. Или вообще прикрыть. Чтоб была атомная монополия СССР. Чтобы не мы, а они готовились к прошедшей войне. А мы бы на их тысячи «сверхкрепостей» могли ответить межконтинентальными баллистическими, на их авианосцы — атомным подводным флотом.
— Атомную монополию мы не удержим надолго. Лет пять, в самом лучшем случае — десять.
— А разве этого мало? Они будут в положении догоняющего, а не мы. Мы же за это время уйдем еще вперед. Там мы сумели первыми выйти в космос. Сможем мы здесь сохранить приоритет в ведущих технологиях, научно-техническое превосходство? Будет ли тогда у Запада желание с нами воевать?
— Тогда они гораздо раньше перейдут к «непрямой деятельности», по словам потомков. Пропагандистская война, разложение нас изнутри.
— Кто предупрежден, тот вооружен, Лаврентий. Мне кажется, потомки там недооценили эту угрозу, сосредоточившись на военных мерах. Мы этой ошибки не повторим. Тем более что мы знаем и об их тактике, и о людях, сыгравших роль. Возможно, верхушке потребуется еще одна чистка. А массам — пропаганда, ни в коем случае не формальная, самая энергичная. Посмотрим, как тогда им удастся нас разложить.
— Хватит ли ресурсов? Выдержит ли экономика?
— Должна выдержать. Во-первых, и на Западе не так все блестяще, как они показывают. Во-вторых, через пятнадцать лет начнется крах колониальной системы, резкий рост национально-освободительного движения. Там мы проиграли эту битву, в конечном счете отдав «третий мир», как назвали бывшие колонии, Западу. Сейчас же у нас есть шанс сыграть лучше. Чтобы не было никакой «глобализации», дешевых рынков и рабочей силы для Запада. А без полученной оттуда прибыли, посмотрим, будет ли мировой капитал экономически эффективнее нас. Ну а после… Имея экономическое, научно-техническое, идеологическое преимущество, нам даже не нужна будет война, чтобы захватить мир. Как показали события девяностых, если они пойдут в другую сторону? Но это будет после, Лаврентий. После Победы. Победа, «Полынь», Атоммаш — вот наши ближайшие задачи. Ведь «слона надо кушать по кусочкам», как говорят потомки?

Ретроспектива. Операция «Полынь-1».  
Сиблаг. Мариинск. 16 августа 1942 года.  
Открыв дверь барака, охранник крикнул:
— Быстролетов, ну-ка пулей к начальнику лагеря. С вещами.
В кабинете начальника лагеря Дмитрий увидел незнакомого старшего майора НКВД и врача в белом халате.

Дмитрий Александрович Быстролетов (03.01.1901-03.05.1975), советский разведчик. В Первую мировую войну в составе второго флотского экипажа ВМФ принимал участие в десантных операциях на Черном море, в августе 1916 года введен в личное почетное гражданство Российской империи, в 1917 году — в графское достоинство. С 1924 по 1937 год по линии внешней разведки СССР занимался экономической, технической, военной и политической разведкой. В 1932 и 1935 годах совершил путешествия по труднодоступным районам Бельгийского Конго и Сахары. Специальности: моряк и штурман дальнего плавания, доктор права и медицины, художник-график, фотограф, переводчик — владел 20 иностранными языками. В 1938 году арестован, отбыл в заключении 16 лет, освобожден по болезни в 1954 году, реабилитирован в 1956 году. Жил и работал в Москве. Похоронен на Хованском кладбище.

Нью-Йорк. Офис компании «Юнион миньер», 7 сентября 1942 года.  
— Доброе утро, господин Сенжье. Полковник Николс, армия США.
Эдгар Сенжье, исполнительный директор бельгийской компании «Юнион миньер», оторвался от бумаг и неодобрительно посмотрел на одетого в американскую военную форму мужчину средних лет с волевым лицом. Изучив удостоверение Николса, он спросил:
— Полковник, прежде всего, скажите, вы пришли сюда для дела или только для разговоров?
— Я пришел для дела, — со свойственной ему дипломатичностью ответил Николс. — Армии США нужен ваш уран. Надеюсь, вы меня не разочаруете, или мне придется поколотить старину Томаса.
При упоминании этого имени Сенжье поморщился. Он три раза безрезультатно писал в Госдепартамент об уране, напоминая об этом очень ценном материале, и именно Томасу Финлеттеру.
— Тысяча двести тонн урановой руды в двух тысячах стальных контейнерах ждут покупателя в пакгаузе на острове Стэйтон Айленд. Но вы представляете, что покупаете?
— Конечно, я даже более информирован, чем вы думаете. По крайней мере, я знаю причины, по которым этот «металлический лом» оказался здесь, и очень сожалею о той его части, которая осталась у наци.
— Они пустили его в дело, — помрачнел предприниматель.
— Не буду вас радовать, пытаются. И они тоже ищут это… — Сенжье увидел, как лицо полковника на секунду приобрело хищное выражение. — Поэтому я здесь.
Немного помолчав, Николс продолжил:
— О'кей, надеюсь, мы с вами договорились. У меня с собой все бумаги. Юрист за дверью. Единственное условие сделки — это сохранить все в тайне. Никаких упоминаний об уране, оплата наличными или через банк, со счета, не имеющего никакого отношения ни к Госдепартаменту, ни к армии США.
— Осталось сойтись в цене, мне этот «металлолом» очень дорого обошелся, — улыбнулся Сенжье. — Хотя с вашим американским деловым подходом, видимо, это не займет много времени.
— Ну, — в ответ улыбнулся гость, — за дверью вашего кабинета не только мой юрист, но еще и сержант с небольшим саквояжем. Думаю, вам будет приятно ознакомиться с его содержимым.
— Одну минуту, я должен сделать один конфиденциальный звонок.
— Как сочтете нужным. И передайте от меня привет этому бумажному червю.
Эдгар Сенжье вошел в соседний кабинет, попросил по телефону соединить его с Госдепартаментом. К счастью, Томас Финлеттер оказался на месте: «Да-да, я очень занят, да, действительно, некий полковник Николс интересовался продукцией „Юнион миньер“». Последние сомнения отпали.
Три часа спустя полковник Николс покинул кабинет Сенжье, унося с собой соглашение о немедленной передаче всей руды из Стэйтон Айленда армии США и предварительную договоренность о продаже всей руды, находившейся на поверхности земли в Конго.
Эдгар Сенжье тоже был доволен, поскольку посетитель сразу же оплатил наличными стоимость трехсот тонн руды из расчета два доллара за фунт.

Нью-Йорк. Офис компании «Юнион миньер», 18 сентября 1942 года.  
— Доброе утро, господин Сенжье. Полковник Кеннет Николс, армия США.
Эдгару Сенжье показалось, что он испытывает легкое чувство дежавю, но нет, вошедший бравый джентльмен не имел ничего общего с предыдущим посетителем.
— Доброе утро. Скажите, полковник, у вас есть однофамилец в армии?
— Ну, достоверно мне это неизвестно, — попытался отшутиться гость.
— Тогда, простите, я ненадолго оставлю вас.
Сенжье вышел в приемную и шепнул секретарю:
— Пьер, во-первых, немедленно вызовите охрану, мой посетитель должен выйти отсюда только вместе с полицией или агентами ФБР. Во-вторых, звоните на склад Стэйтон Айленд — пусть прекратят всякую отгрузку и закроют ворота. Немедленно вызовите полицию к нам и на склад — врите что угодно, хоть то, что Диллинджер воскрес и грабит нашу компанию.
Вернувшись в кабинет, он спросил посетителя:
— Вероятно, собираетесь купить у меня уран?
— Да, но я не понимаю… — Весь вид Николса выражал недоумение.
— Не делайте глупостей — охрана за дверью. Я надеюсь, что полковник достаточно благоразумен и дождется приезда полиции, или, я не возражаю, может выпрыгнуть в окно.

Вашингтон. 19 сентября 1942 года.  
— Вы меня удивляете, Николс. — Вид генерала Лесли Гровса не предвещал ничего хорошего. — Видимо, мне придется поменять заместителя, который так легко попадает в полицию.
— Вероятнее всего, вы правы, генерал, — устало ответил он, потирая затекшие от наручников запястья, — но я попал не только в полицию, я попал в дерьмо. Вернее, в дерьмо попали все мы. Кто-то еще, кроме англичан, знает о проекте.

Вашингтон. Утро 28 сентября 1942 года.  
Лесли Ричард Гровс в раздражении ходил по комнате.
— Эти самовлюбленные ублюдки из Госдепартамента заботятся только о своих собственных интересах. Интересно, как они хотят добиться победы в войне? Они продадут любую информацию.
— Успокойся, Лесли, — сказал человек, вальяжно расположившийся в кресле. — Я бы хотел, чтобы Николс доложил результаты вашего… э-э-э… расследования.
— Собственно, нового сказать мне нечего, — начал полковник. — После того как генерал вытащил меня из полиции и демократично указал прибывшим агентам ФБР на новое место рождения господина Гувера, нам пришлось укрощать бурю в офисе господина Сенжье. В противном случае мы бы увидели передовицу об отважном бельгийце, поймавшем очередную партию немецких агентов, в ближайшем номере «Нью-Йорк таймс».
— Полковник, оставьте свою иронию, тем более я, видимо, действительно погорячился, — буркнул бригадный генерал. — Хорошо хоть, что половина американцев никогда не читает газет.
— Угу, а другая, Лесли, не участвует в выборах наших президентов, — заметил человек в кресле и с сарказмом добавил: — Остается только надеяться, что эта одна и та же половина. Продолжайте, полковник.
— Мой… э-э-э… «двойник» вывез чуть больше 299 тонн, причем фиксируя каждый факт на фотоаппарат и заставляя на следующий день начальника охраны склада расписаться на снимке. Вывоз в течение девяти дней осуществляли три грузовика «Студебеккер», окрашенные в защитный цвет со знаками американской армии и сопровождаемые вооруженной охраной из примерно двенадцати лиц в форме армии США. Сторожей в первый день удивило такое внимание, но господин Сенжье лично их успокоил. Вечером 17 сентября на складе появился сержант моего «двойника», который зафиксировал долг за компанией в размере 905 килограммов и пообещал забрать остаток на следующий день. Но восемнадцатого к Сенжье пришел я… По урану… У Сенжье осталось около 951 тонны сырья и затопленная шахта Шинколобве в Катанге. Наш клиент в бешенстве, отказывается вести дела с армией и требует гарантий на самом высоком уровне.
— Вы проверяли порт? — спросил собеседник.
— Считаете нас за идиотов? — ответил Николс. — Да, генерал, представьте мне в конце концов этого джентльмена в кресле, который считает нас пациентами доктора Хайнца.
— Это Джон Лансдэйл, наш новый начальник службы безопасности.
— Так вот, — продолжил полковник, — возили прямо в порт — охрану на воротах уже допросили. В документах груз значился как концентрат вольфрамовой руды. Удалось установить причал, где грузили руду на транспорт. Там же нашли несколько полных контейнеров. Видимо, их привезли уже после того, как судно ушло. Могу утверждать, что сейчас груз находится на транспорте «Алькоа Маринер», который следует через Тринидад в Демерару. «Галоша» принадлежит Американской алюминиевой компании и специально оборудовано для перевозки руды. Парни из флотской контрразведки уже занимаются этим. Грузовики, несомненно, взяты в порту, их там и сейчас до черта. Видимо, кто-то из моряков решил подзаработать. Маркированных знаками армии США машин мы не нашли, но именно такие грузовики видела охрана на воротах и на складе «Юнион миньер». Дело мутное, в сентябре там грузился наш конвой для Великобритании. Можно покопать, но шансы примерно пятьдесят на пятьдесят. Конвой понес потери сразу после выхода. Наци утопили «Пенмар», имевший на борту эти злосчастные «Студебеккеры».
— Судя по маршруту, это, вероятнее всего, боши. Очень дерзко работают, почти на грани. Но не исключено, что ложный след, — задумчиво произнес Джон Лансдэйл. — Надо попросить ребят из военной разведки внимательно присмотреться к этому гнезду в Аргентине. Да, скажите, полковник, когда вы узнали об африканском уране?
— Седьмого сентября из телефонного разговора с Финлеттером.
— Генерал, вы абсолютно правы насчет этих чинуш! За исключением одного: ставлю доллар против цента, что у нас там завелся «крот».

Дмитрий Александрович Быстролетов («Граф Толстой»). Из неопубликованных воспоминаний 
Вахтенный почтительно впустил меня в каюту и доложил. За обшарпанным столом сидел капитан. Он небрежно кивнул мне и продолжил что-то писать. Я сел на краешек стула. Он заговорил по-английски с небольшим итальянским акцентом: «Что угодно?» — «Синьор, — начал я по-итальянски, — окажите помощь вашему почти соотечественнику: мне нужно доставить груз в Сьюдад-Гуяну». — «Ваше имя?» Я назвал имя без национальности. Капитан нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами: «Для бедных моряков этого судна, шеф!» — «Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь здесь знает вас? Нет? Я так и думал. Слушайте, все это мне не нравится. Идите в другое место. Прощайте!»
«Неужели сорвалось? Надо рискнуть! — подумал я. — Ну, вперед». Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, разложил на столе локти и нагло уставился на оторопевшего джентльмена, захрипел грубым баритоном на лучшем американском блатном жаргоне: «Я еду в Сантьяго из Палермо, понятно, а?» Капитан изменился в лице, молчал, обдумывая перемену ситуации. Я вынул американскую сигару, закурил и процедил: «Вам лучше не отказываться от моего предложения, капитан. Иначе каждый день нашей совместной жизни будет лучше, чем следующий».

Вашингтон. 4 октября 1942 года.  
— Ты мне должен виски, Лесли. — Джон Лансдэйл был в бешенстве: «Алькоа Маринер» не дошел до порта.
— Выкладывай, Джон.
— Теперь уже весьма удачно для нас подвернулась немецкая подводная лодка. Канадцы спасли весь экипаж, включая капитана. Этот полуитальянец решил подзаработать, поскольку и так шел в балласте. Он не только принял груз контейнеров на борт, он еще добавил к ним 500 тонн нитрата аммония для плантаций в Демерару. Сейчас там работают водолазы под присмотром флотской контрразведки — эта галоша затонула на глубине двадцати четырех метров. Несколько помятых контейнеров с рудой уже подняли, но вряд ли мы все найдем. Какая-то сила разнесла половину корабля практически на куски.
— На борту были пассажиры?
— Хе, твое виски должно быть исключительно хорошим, поскольку начинается самое интересное. Плохих ребят было двое. Один их них — «сержант» нашего «Николса». Второй — «торговец удобрениями в Демерару». После попадания первой торпеды парни были очень сильно растеряны. Причем растеряны настолько, что даже не сели в шлюпки вместе с экипажем.
— Пошли на дно вместе с грузом или их взяли на борт наци?
— Неизвестно. Капитан божится, что лодка не всплывала. Он сам чуть не наделал себе в штаны, но наци почему-то не стали забирать его. Тебе не кажется, что все это дьявольски подозрительно?
— Знаешь, Джо, — генерал покачал головой, — не только ты параноик, но дальнейшее наше участие в этом расследовании только повредит проекту. Даже ребята Гувера ничего не знают о нас. Пусть флотские и армейские парни копают там самостоятельно. Мы же будем считать, что нашим немецким или каким-то там еще коллегам не повезло, и само провидение выступило за нас. О'кей?
— О'кей, — поморщился Лансдэйл.
— Увы, но мы как профи должны сразу договориться: я сгоняю в стадо этих «яйцеголовых», а ты, как старый, опытный пес, берешь их всех под свою опеку. Не волнуйся, осечек с сырьем не будет. Канадский канюк обеспечит нас всем необходимым. Но «крот» в Госдепе — по твоей части.

Вашингтон. Белый дом. Франклин Делано Рузвельт.  
5 октября 1942 года.  
— Стив, давайте продолжим. «…Я хочу, чтобы генерал Хэрли после своего визита в Советский Союз смог бы сказать, что наилучшая стратегия, которой следует придерживаться Объединенным Нациям, состоит в том, чтобы, прежде всего, объединиться для обеспечения возможности поражения Гитлера, и что это является наилучшим и наиболее верным путем обеспечения поражения Японии.
Я посылаю Вам мои самые сердечные поздравления с великолепными победами советских армий и мои наилучшие пожелания Вам дальнейшего благополучия.
Верьте мне, искренне Ваш Франклин Д. Рузвельт».
— Не очень ли пафосно для дядюшки Джо?
— Не очень, тем более я удовлетворил просьбу о передаче им в рамках ленд-лиза пяти судов типа «Либерти». Желательно, чтобы вы хорошо осветили в прессе, как сейчас трудно русским. Иначе нация меня не поймет. Да, и конфиденциально попросите Сталина ускорить формирование студенческой делегации. Чем быстрее она окажется хотя бы в Великобритании, тем проще нам будет перетянуть общественное мнение в свою сторону.
— Господин президент, к вам бригадный генерал Лесли Гровс.
— Здравствуйте, Лесли. Эрли, оставьте нас наедине. — И, подождав, пока пресс-секретарь покинет Овальный кабинет, президент продолжил: — Я прочитал докладную, но хочу услышать ваше личное мнение.
— Если коротко, вероятно, немцы что-то знают о нашем проекте.
— Почему «вероятно» и почему только немцы? Есть же еще те же русские и те же англичане, с которыми мы не всем делимся. Насколько я понял, мы имеем только факт вывоза неким господином части сырья, который оставил господина Сенжье в состоянии легкого недоумения.
— Господин президент, этот некто, разбирающийся в вопросах применения урана, точно знал, что Николс явится к Сенжье. Этот некто знал о предмете переговоров и о настроении клиента. Предложил наши же условия поставок и меры по обеспечению секретности. Он же исчез с рудой и стопроцентно подлинными документами о том, что контейнеры принадлежат армии США. Транспорты с уликами тонут почти синхронно после попаданий торпед немецких подводных лодок.
— Хорошо, — сказал Рузвельт, — я обращу внимание Гувера на эту проблему. Но это надо сделать так, чтобы не привлечь внимание к проекту. На это нужно время, и я надеюсь на вас, — голос президента окреп, — что наш противник не сможет в ближайшее время совершить таких новых экстравагантных ходов. Я вас правильно понял, генерал?
— Спасибо, господин президент! Осталось решить, как уладить вопрос с Сенжье. Нам бы все-таки хотелось забрать то, что у него осталось. Но мы не собираемся возвращать то, что приобретено от имени армии США.
— Ну, это не проблема, — позволил себе улыбнуться Франклин Делано Рузвельт. — Я уже походатайствовал перед Сенатом о представлении Сенжье к высшей награде для штатских лиц «Медали за заслуги».

Портсмут, штат Нью-Гэмпшир, США.  
Капитан Алексей Павлович Яскевич.  
28 октября 1942 года.  
Итак, я снова капитан. Закончились дни моего томления в Америке. Весь экипаж погибшего «Ашхабада» уже был на Родине, а меня загрузили бумажной работой по приему транспортных судов по программе ленд-лиза.
Серая громада будущего «Красногвардейца» выглядела внушительно, но была довольна неказиста. Средняя надстройка с очень маленькими иллюминаторами, сверху надстройку завершали орудийные гнезда, главный компас и колонка со штурвалом. Ярусом ниже располагались ходовой мостик и рулевая рубка с тремя такими же маленькими иллюминаторами. На носу, корме и по бортам были расположены барбеты для орудий и автоматов — эрликонов. У вант помещались спасательные самосбрасывающиеся плоты. В каютные двери была вставлена легковыбиваемая филенка, если дверь при взрыве заклинит. В спасательных шлюпках и плотах находились высококалорийный неприкосновенный запас продуктов, вода. Здесь же лежали электрические фонарики, свистки, зеркальце-гелиограф для сигнализации солнечным зайчиком и карта океанов с указанием на ней господствующих течений и ветров, а также с предусмотрительно заштрихованными красным берегами, которые были захвачены странами фашистского блока.
Жилые помещения находились в средней надстройке. Комсостав располагался в одноместных каютах, рядовые члены экипажа и военная команда — в четырех- и шестиместных каютах. Удобные и уютные помещения приятно дополнялись снабжением, которое выдавалось в американских портах на каждый трехмесячный рейс. В специальной книге заказов, которую за цвет обложки моряки прозвали «зеленый попугай», была нормирована масса нужных и полезных вещей: рабочие комбинезоны, рукавицы, меховые куртки, ботинки, свитера, тросы, посуда, судовое белье, писчая бумага и так далее. В условиях лишений военного времени это выглядело сказочно богатым.
На судне меня встретил старпом, моложавый мужчина лет сорока с усталым лицом. К сожалению, его фамилия не отложилась в моей памяти. В Кейптауне он был вынужден прямо с вахты сойти на берег — его срочно вызвали в наше консульство в Претории. Он же вручил мне в запечатанном пакете первый приказ — следовать в порт Нью-Йорк для установки вооружения, принятия груза и полного укомплектования команды. Первая мысль была: будем ходить в Мурманск.
Единственным неприятным моментом пребывания в Нью-Йорке стала бракованная партия угля, закупленная по совету работников посольства у якобы проверенного поставщика.
Именно так по документам. Уголь бракованный. Двести пятьдесят тонн.

Краснозвездный бомбардировщик летел на десятикилометровой высоте над Норвежским морем.
В тесной и узкой кабине без иллюминаторов старший лейтенант Михаил Борин, не отрываясь ни на миг, смотрел на экран. Маленький, размером чуть больше книги, в котором мелькали облака, стремительно несущиеся навстречу, и проглядывало серо-свинцовое море.
И это было самым главным в этом боевом вылете. Тяжелый бомбардировщик прошел через фронт на высоте, недоступной для немецких истребителей, затем над норвежскими горами и фьордами, над морем и был выведен штурманом в заданное время и заданный район. И совершал там, казалось бы, бесцельные маневры, меняя курс, пока радиоискатель не выдал пик на осциллографе, найдя цель.
Самолет развернулся в нужном направлении, раскрылся бомбовый люк, и вывалился снаряд. Он был похож на маленький самолетик, у него были крылья, хвостовое оперение, но не было винта, зато в хвосте зияло сопло, а заостренный нос был сделан из очень прочного стекла. И конечно, не было кабины пилота. Снаряд стал падать, и вдруг, когда он был ниже бомбардировщика на несколько сотен метров, из сопла вырвалось пламя, и маленький самолетик, прекратив пике, помчался с невероятной скоростью, быстро обогнал бомбардировщик и исчез вдали.
Михаил Борин смотрел на экран. Облака мелькали очень быстро, намного быстрее, чем летел самолет. Потому что передающая камера была на снаряде, это ее объектив был скрыт за его стеклянным носом. Иногда Михаил чуть передвигал крохотный штурвальчик перед экраном, и картинка в телевизоре качалась в сторону или вверх-вниз.
Вдруг на серой поверхности внизу появились какие-то черточки. Подчиняясь команде Борина, снаряд чуть изменил курс, и изображение сместилось в центр экрана. Черточки, закорючки быстро росли, превращаясь в военные корабли, идущие на норд, один большой и пять маленьких. Фашистский линкор, спешащий во главе эскадры на перехват конвоя, идущего в советский порт, с сотнями тысяч тонн важных для фронта грузов.
В центре экрана на стекле было нарисовано перекрестье прицела. Борин ювелирно управлял снарядом, вошедшим в крутое пике. Изображение немецкого линкора заполнило весь экран, в последний миг Михаил разглядел даже кресты на крыльях гидроплана, стоявшего на катапульте. Именно туда, в палубу за трубой, где не были прикрыты надстройками жизненно важные места вражеского корабля, его машинные и котельные отделения, был направлен полет телеуправляемого снаряда.
Взрыв нескольких тонн сильнейшей взрывчатки был страшен. Линкор, расколотый пополам, быстро погрузился в свинцовые волны. Спасшихся не было.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
— Что скажете? — спросил старший майор Кириллов. — Каков сочинитель?
— Сочинитель, — отвечаю я. — Во-первых, здесь цвет, серо-свинцовое море, лишняя роскошь. Цель контрастная на фоне воды, вполне достаточно черно-белого. Во-вторых, тут и четкость особая не нужна. Достаточно пятна на фоне, ну и размер, чтоб линкор от эсминца отличить. В-третьих, если уж телевидение, так и экран радара должен быть не осциллограф с «пиком» (очень неудобно снимать), а нормальный, кругового обзора. А по сути схвачено верно. У нас первые крылатые ракеты, запускаемые, правда, не с лодок, а с «тушек шестнадцатых», именно так наводились. Как же ваше ведомство пропустило?
— А как отсеять? Те, кто на цензуре, про вас не знали. А у знающих других забот хватает, чем книжки читать. Вот и проскочило патриотическое.
— Быстро, однако, информация утекает. Даже «в палубу за трубой», как было.
— Будете удивляться, Михаил Петрович, но нет. Написан сей опус и сдан в редакцию еще в июне, когда вас, хм… и не было тут. Пока в план включили, пока отпечатали — и вот, вышел. Так что все написанное — исключительно на совести автора и его предвидении. Талант, значит, у человека есть. Вот только рисунок на обложке — это уже оперативно изобразили, в свете последних событий.
Черно-белая картинка, копия фото в «Правде», снятого с нашего перископа, — горящий и накренившийся «Тирпиц» посреди моря, вот только плотов с фрицами нет и белого флага на мачте. Название — «Закурим матросские трубки». Ну да, помню, песня старая была: «и выйдем из темных кают, пусть волны гуляют до рубки, но с ног они нас не собьют». Батя рассказывал, в училище у него пели ее в строю. Автор — Б. Царегородцев. Отчего не знаю? Хотя из всех довоенных писателей-фантастов я одного лишь Беляева вспомнить могу.
Посвящается Александру Беляеву, советскому писателю, автору романа «Чудесное око», продолжением которого является моя повесть, а также других замечательных книг, зверски замученному фашистскими мерзавцами в Пушкине в январе 1942-го.
Вроде бы Беляева никто не замучивал, умер зимой той самой, страшной, от голода и болезни? Нет! А как назвать, когда фашисты намеренно морили голодом наших гражданских в Пушкине, Павловске, Гатчине, Петродворце, совершенно не озаботясь снабжением их продовольствием? Человек, мечтатель, написавший «Звезду КЭЦ», умирал от голода в пустом холодном доме, в последние дни топя печку книгами из своей библиотеки. И, наверное, так умирать было еще страшнее, чем в блокадном Ленинграде, где по крайней мере не было на улицах фашистов. Так что правильно написано: счет вам, фрицы, и за Беляева предъявим! Большой такой счет и толстый, как хвост полярной лисицы, когда в Берлин войдем.
— Я сначала думал, опять Шпанов, — вставил слово Сан Саныч, — похож больно. Нашел я тут, любопытства ради, его «Первый удар», ну тот самый, «малой кровью на чужой территории». И смешно даже было бы, если б не так грустно. Война — и сотни наших бомбардировщиков летят на заводы Рура, прям как В-52 на Хайфон, враг разбит и капитулирует! Здесь по сути то же самое — оружие лишь другое.
— Однако же, товарищи потомки, разве вы над американцами смеялись, — спросил Кириллов, — которые в вашем времени воевали только так? Да и Шпанов был не первый. До него еще, в двадцать пятом… вот фамилию забыл… но написал тоже про войну против Советской России: сотни польских дирижаблей с газовыми бомбами на Москву и Петроград. Описания воздушных боев там были забавные: абордаж в воздухе, с борта на борт, и в штыки. А до него вроде бы еще и господин Уэллс, «Война в воздухе», задолго до того, как генерал Дуэ научно обосновал.
— Да я не про то, — отвечает Саныч. — Чем хорошая книга от плохой отличается? Вот почему «Гиперболоид Гарина» и в конце века мы читаем, хотя по науке там все абсолютно устарело, любой «заклепочник» скажет, что чушь собачья? Если в книге люди живые, с идеями, сомнениями, борьбой — с душой показаны, то фон может быть каким угодно, мы это простим: как в наше время фэнтези всякое или стим-панк, заведомо нереальные. А если там людей живых нет, а одни лишь ходячие плакаты, говорящие исключительно лозунгами, то это, простите, не лечится.
— Товарищ штурман, вы абсолютно правы, — отвечает Кириллов, — вот только боже упаси вас кому другому здесь такое сказать, это я к вам уже привык и вас понимаю. Вот вы скажите, кто у нас такие книжки читать будет, образованный человек из ваших времен или колхозник с тремя классами? Каковых в СССР сейчас семьдесят процентов населения… Агитки вспомните лубочные. Или, чтоб вам было понятно, для детей маленьких игрушки, без сложных деталей. Смысл ведь, чтобы польза прочитавшему была, не вы ли говорили вчера, Михаил Петрович?
Уел, товарищ старший майор! Был вчера такой разговор. На предмет, что еще раньше я вопрос поставил: вы с «Воронежа» всю литературу и ноуты, забрали? Так что личному составу в свободное время делать? До чего дошло, у видяевцев приходится книжки одалживать. Как там у Пикуля, в «PQ-17»: матрос, не любящий чтения, не считался годным к службе в подплаве, читай, балбес — не хочется, ну так жди, без книг ты скоро спятишь! Штабные прониклись, и как раз вчера на борт доставили целую полуторку книг, журналов и газет. Конечно, обязательные Маркс — Энгельс — Ленин — Сталин, классики литературы вроде Пушкина, Тургенева и Максима Горького, и прочая. Все это сложили у Саныча, традиция, однако, в память о его библиотеке, которую сейчас товарищи Сталин с Берией изучают, и тут же организовалась очередь желающих (поскольку читального зала не было физически, и приходилось книжки раздавать по каютам). Я, конечно, тоже при сем присутствовал и, обозрев подбор литературы, выразил свое командирское мнение, что вреда точно не будет — пусть хоть это читают.
Все лучше, чем иное из «современной». Там, в 2012-м, помню, завезли в наш книготорг какого-то Золотаренко или Золотарева, не помню точно, «Кровавый сорок первый». Якобы правда войны без пафоса и победных реляций, как было тогда. Наши бойцы только ждут, чтобы их взяли в плен, спятившие артиллеристы стреляют по своим, кровавая гэбня расстреливает кого попало, генералы тупы как пробки — и одно непонятно, как же мы тогда фрицев остановили под Москвой, а затем под Сталинградом?
Просто эпизод с колонной наших пленных в изложении этого золотаря очень похож был на то, что я слышал когда-то от Василь Ильича, дедова друга, совсем еще мальцом. Такая же колонна, тысяча в красноармейской форме, всего десяток немцев-конвоиров. И наших шестеро, пытаются бежать, но их хватают идущие рядом — не навоевались еще, рюсские? Вам побег, а нас всех накажут, по домам не отпустят…
Шестеро наших были моряками с эсминца «Ленин», взорванного в Лиепае. Их сдали немцам местные, на хуторе. И в колонне пленных шли местные: когда в сороковом присоединили шпротию, местные армии не расформировывали, а приводили к присяге, переодевали в нашу форму и числили уже в РККА. А этого делать было нельзя, так же как допускать большое количество призывников из Западной Украины и Белоруссии в наши части приграничных округов, это прошло бы «малой кровью на чужой территории», но в нашем сорок первом стало одной из причин катастрофы. Даже не потому, что они были враги — это была не их война,  на которой очень не хотелось погибать, поэтому сдались дисциплинированно и организованно, в ожидании, что немцы культурно распустят всех по домам. И из тысячной колонны бежать пытались лишь шестеро русских парней.
Они бежали снова, на этот раз удачно. Хватило ума идти на юг, в Белоруссию, где и леса, и наши люди. Леса были и в шпротии, но люди там были даже не враги, а чужие. В русской деревне окруженцу или партизану могли дать хлеб просто так, из сочувствия к воюющим с германцами. Там же, на хуторах, их встречали сначала с холодом, затем враждебно, лишь речь заходила о еде. И чтобы дойти, им приходилось убивать — не только немцев. На войне как на войне. Что делать с хозяином, схватившимся за топор? С хозяйкой, тычущей тебе в живот вилами? Даже с хозяйским сыном, втихомолку посланным за немецким патрулем? Как бы назвали это те, кто в Страсбурге требовал суда над партизаном Кононовым? А как надлежит оценить, что шестеро русских сохранили верность присяге, не желая сдаваться в плен?
Дошли трое, найдя в лесах аж под Полоцком партизанский отряд. Василь Ильичу повезло уже в сорок втором после ранения быть эвакуированным самолетом на Большую землю, затем он воевал на Ленинградском фронте в морской пехоте и завершил войну в Курляндии, возле той самой Лиепаи.
Он рассказывал мне, что было тогда, в сорок первом. Про то, о чем не писали в книгах. Как они бежали тогда, пробирались к своим. Это было самое трудное, все другое было уже не в пример легче. Про это не писали. А надо ли было писать? Потому что правда — не самоцель. А всегда надо вопрос задать: ради чего она? Гласность? А позвольте спросить, вот вы в обычной своей жизни вывешиваете грязное белье наружу? Никаких занавесок на окнах — пусть все видят? У нас нет секретов, всем должно быть известно, что у нас в шкафу? Так отчего вы считаете, что в истории должно быть иначе?
Так что литература советских времен, где целью официально провозглашалось «сеять разумное, доброе, вечное» — это не самый плохой вариант. Даже если «правильно, но глупо», что тоже случалось, и нередко. Но это все же лучше, чем откровенная чернуха и аморальность — с единственной целью повысить рейтинг продаж.
А наиболее популярными изданиями предков среди экипажа «Воронежа» оказались журналы «Техника — молодежи» и «Вокруг света»…
— …книга-то хорошая, — говорил тем временем Саныч, — вот только боюсь, что кого не надо на мысль натолкнет.
— А если изъять? — спрашиваю я. — В чем проблема?
— Вы думаете, раз НКВД, то всесильно? — спрашивает Кириллов. — Книга вышла в Москве неделю назад. Мне в Архангельске случайно на глаза попалась. А сколько их уже по разным городам, по рукам разошлось — поди узнай! А к изъятию объявить — все вряд ли найдем, зато огласка будет такая, что уж точно заинтересуются те, кому не надо. Так что смириться придется. Что шпионы могут из этого опуса извлечь?
— А ничего не извлекут, — решительно заявил до того молчавший ТриЭс. — Историю техники надо знать. Пытались же фрицы в нашей истории сделать подобную систему теленаведения для своих планирующих бомб. Нереально это на существующем уровне техники, самая примитивная электроника, или тут еще телевидение на механике, с диском Нипкова, так вообще! А со стабилизацией камеры сколько у нас бились, чтобы не дрожала? Ну и по ракетной части — что-то вроде Фау-1 сделать можно, но никак не больше. Не знают еще здесь, что классические законы аэродинамики не работают на околозвуковых скоростях, а значит, нужен особый профиль крыла, иначе в пикирование затянет. Ну а про саму идею крылатой ракеты, без управления — так Фау-1 у них и так полетит меньше чем через два года.
— Зато от нас отвлечет, — добавляю я. — Пусть и фрицы, и англичане больше интересуются не очень большой подлодкой, а телеуправляемым самолетом-снарядом. А может, макеты сделать, к Пе-8 подвесить и журналистам показать? Как оружие, которым мы били по Хебуктену. А книгу попытаться изъять исключительно ради шума.
Кириллов только руками развел и кивнул в знак согласия. Так и решим.
Не вышло у нас отдыха после похода. Только пришли в Молотовск, пока единственное здесь место нашего постоянного базирования и снабжения, как завертелось. Для начала на берегу нас уже ждали двое незнакомых гражданских спецов в сопровождении капитана ГБ, передавшего Кириллову запечатанный пакет от Берии. Гости оказались мотористами из Рыбинска, приехавшими по докладу бывшей у нас высокой комиссии, обратившей внимание среди прочего на наши вспомогательные дизеля (между прочим, действительно хорошие движки, многорядные звезды, в нашей истории ставившиеся на ракетные катера уже в шестидесятые). И, не зная главной нашей тайны (опять нам лишняя головная боль с секретностью), они двое суток буквально не вылезали из моторного отсека, все фиксируя, измеряя, фотографируя (пришлось ради них сначала гонять мотор на холостом режиме, затем разбирать), хорошо хоть у нас был полный комплект документации, копию которого «рыбинцы» забрали.
Затем фельдъегерь с охраной доставил Сереге Сирому письмо от академиков с какими-то вопросами (ну нет пока ни скайпа, ни «мыла»), И Серега, только что выпроводивший дизелистов, вместо отдыха долго писал ответ. Затем привезли торпеды, ЭТ-80, как обещали — значит, снова идти на торпедный полигон для совмещения с БИУС. И в завершение прибыл курьер от Зозули — с депешей лично мне.
Флотские очень впечатлились разгромом фрицевского конвоя. И стали планировать развитие успеха, чтобы превратить один удар в постоянное воздействие. Поскольку немцы, также впечатленные по самое не могу, не придумали ничего лучше, как «всем транспортам в море не выходить до особого распоряжения» (спасибо нашим компьютерным дешифровкам!). Так как потребность их армии в провизии и боеприпасах никуда не делась, можно было ожидать вынужденной посылки следующего конвоя, который мы также должны были помножить на ноль — благо ночи становились все длиннее, а с авиацией у фрицев был пока напряг, и вообще «особая важность посадить их группировку на голодный паек» (чувствую, не зря у нас Большакова и его диверсов забрали — намечается что-то на суше!). На этот раз с нами должны были взаимодействовать не только эсминцы, но и подлодки. Котельникова назначили комдивом-один (как и в нашей истории), но вот на его место на К-22 поставили Видяева (недостаточную опытность его в командовании большой лодкой Виктор Николаевич счел несущественной, с учетом того что в боевом походе на борту К-22 будет находиться он сам). Дивизион насчитывал пять лодок (К-2, также предупрежденная, в этой истории не погибла в октябре), на которые спешно ставились «Драконы» для связи с нами и между собой, что требовало проведения учений (фрицевский конвой ждать не будет), план которых аккуратно составил Зозуля.
Завтра К-22 придет в Молотовск. Котельников перейдет к нам перед торпедными стрельбами, чтобы, подобно Видяеву, получить представление о возможностях атомарины. Отстрел торпед, и переход в Баренцево море (К-22 поведет уже Видяев), где рандеву и учения со всем дивизионом лодок и эсминцами. С отработкой совместных действий по конвою, а заодно решением вопроса, откуда комдиву управлять, с «Воронежа» или все ж с К-22, может быть, Видяеву кого другого в обеспечение, хоть самого Колышкина, мастера подводных атак? В общем, скучно не будет.
Дрожите, фрицевские овечки, — волк голодный, кушать вас идет.

Хрущев Никита Сергеевич, Ашхабад.  
За что? За что мне это — с Первого Украины, ЧВС Сталинградского фронта в эту богом забытую дыру?
Ведь всегда и во всем — за! С Хозяином не спорил, боже упаси! Что прикажут, выполнял и перевыполнял — будь то хоть сбор зерна или отлов врагов народа. В связях подозрительных — никогда и ни с кем! Опять же, маска дурачка, и даже шута горохового, сколько раз выручала: «что с него взять, пять классов образования», «а ну-ка, спляши, Никитка, гопака, а мы посмотрим». Никто всерьез не принимал как самостоятельную фигуру, всегда при ком-то. Ну да мы не гордые, часа своего дождемся. И не забыли ничего — все припомним, кому и за что!
Вот только дожить бы… Тут ведь или ты наш, или нет — третьего не дано. А значит, или ты наверх, все выше, или чуть назад покатился, и уже все, не остановишься, из доверия выйдя. Как Ежова на водный транспорт кинули, перед тем как… И меня сначала в эту чуркмению, а после…
Тридцать седьмой ведь пересидел! Потому что знал — как, с кем, против кого. Даже не знал, нюхом чуял, куда ветер дует. И всегда успевал вовремя… А тут вдруг как гром среди ясного неба. Ничего ведь не предвещало! Вызвали вдруг — и пинком. И неспроста ведь — как Хозяин посмотрел, не забудешь и не перепутаешь: как на мебель неодушевленную, а это страшнее всего, уж лучше бы обругал или даже по морде. А не так: уже решение принял и меня списал, как предмет уже неинтересный.
И никто ничего не знает. Все как воды в рот набрали и разговаривать не хотят, на занятость ссылаются. Чувствуют, значит, что, откуда? Я один не знаю ничего. А ведь есть у Хозяина что-то против меня, причина какая-то. Кто мне свинью подложил на этот раз? Лаврентий? Маленков? Не забуду ведь, если жив останусь…
Может, решил меня, как бывшего троцкиста? Да нет, тогда сразу бы… Я ж честно раскаялся и бывших своих всех поганой метлой… Или что Бухариным восторгался, в рот ему смотрел, во всем подражал? Так кто ж знал тогда, что он будет всего через пару лет врагом народа? И тогда я успел вовремя — все осознал, сразу включился, «фашистская бухаринская харя». И опять же, это бы припомнили, так в тридцать седьмом подмели бы.
Я ж всегда был за коммунизм! Хоть академиев и не кончал… пять классов — это в анкете, на самом деле две зимы всего лишь в школу ходил… Так ведь на мудрости всякие спецы есть, вон сколько расстреляли их как враждебный элемент, в одной лишь Москве, в мою лишь бытность Первым, а меньше их не стало, хе-хе… а вот нас, истинных, верных коммунистов мало, и каждый на вес золота! И дело наше руководить, не по уму, все знать невозможно — а по совести смотреть, чтоб за социализм было!
Что есть социализм-коммунизм? Так у Маркса… или у Ильича? В общем, написано: это где вся собственность общенародная. Как фабрика одна — и все на ней работники. От каждого по способности, каждому по потребности, и все довольны. Собственность мы, положим, уже всю… ну так, по мелочи, осталось. И что говорит марксистское учение? Что там у нас первично? Правильно, производственные отношения. А раз они у нас уже самые передовые, то всякое там «не хочу» искоренить — это плевое уже дело. Сегодня мы вынуждены «каждому по труду», и деньги еще в ходу, потому как если по потребностям, то вмиг все по углам растащат. Ну, это дело знакомое, по рукам загребущим бить. И углы личные резать без жалости, чтоб у каждого лишь от общества что-то было, и никак иначе!
Наверное, это поколение не переделать уже. Ничего, если прикинуть, как мораль общественная изменилась за тридцать лет всего, от тит титычей до энтузиастов… Еще лет через тридцать, значит, будут все уже сознательно, при коммунизме жить: на работу с песней, и блины с салом в награду. Нет, благосостояние можно и повысить, чтоб не в бараках жили, и чтобы здоровы-сыты-одеты все. И точка! Кто скажет «мое», давить без жалости. Тридцать лет такого формования — вот и будет из темной массы коммунистический народ!
Это я к тому, что мне надо срочно успех организовать, и чтобы с шумом и с наградами. Тогда вот так, сразу, тронуть не решатся, чтоб авторитет советской власти не подрывать. Вот только что тут сделать можно, здесь же кроме этой проклятой пустыни и нет ничего, верблюдов по ней гоняют басмачи бывшие. Работать их заставить на благо Советской Родины, чтобы все для фронта, все для победы! А что мне тут сказали, раньше Амударья в Каспийское море впадала, русло осталось сухое, это, значит, канал почти готовый, вот пусть они его дальше и копают! Лопатами всех обеспечить — и вперед, кто не хочет, тот враг народа. Как с врагами в военное время положено?
Как там у Маркса. Не ждать милостей от природы, а взять их самим? Канал по пустыне, и в стороны — да мы все эти Каракумы в сад цветущий превратим! Нет, сейчас, конечно, хлопок выращивать будем, чтобы для фронта, порох и взрывчатку из него. Ну а после — да хоть арбузы и виноград! Нет, это роскошь все же, а вот что бы такое, чтоб как пшеница, но росло бы вдвое быстрее и массой побольше? Память, память… Что там профессор, которого я в тридцать восьмом… Кукуруза, ценный пищевой злак. Ладно, отловлю еще ученых, прикажу выяснить и доложить. А сейчас — за дело!
Когда за мной придут, чтобы… Ежова год почти не трогали? Ну считай, полгода у меня есть. И народонаселение всей Туркмении… Сколько, кстати, его тут? Лопат на всех хватит?
Слава верному ленинцу Н. С. Хрущеву, покорителю и преобразователю природы!
А там, глядишь, на волне успеха снова наверх. И Хозяин еще настроение сменит… А вот та сука, которая на меня нашептала, очень может быть, в немилость попадет. А я узнаю, и тем более не забуду.
Вперед, Никита Сергеевич, за Родину, за Сталина, за коммунизм!

От Советского Информбюро. 27 октября 1942 года. 
Наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда и северо-восточнее Туапсе. На других фронтах существенных изменений не произошло.
Партизан Владимир Н., вернувшийся из тыла противника, рассказал: «Недавно мне довелось побывать в деревнях Орловской области — Журиничи, Бугры и др. В этих деревнях были крепкие цветущие колхозы. Немцы дотла сожгли эти деревни. В колхозе им. Воздушного флота не осталось ни одного жилого дома и ни одной постройки. Колхозницы сами построили три сарая, в них разместилось все население — 76 женщин и детей. Как только гитлеровские мерзавцы проведали об этом, они согнали женщин и детей в один сарай и из автоматов всех перестреляли. На следующий день мы проходили через эту деревню. Кругом стояла зловещая тишина. В сарае перед нашими глазами открылось жуткое зрелище. В лужах крови валялись 75 изуродованных и обезображенных трупов. В живых осталась только одна 3-летняя девочка, чудом спасшаяся от расстрела. Мы ее взяли с собой и передали на воспитание советским патриотам».
Отряд норвежских партизан, действующий в провинции Финмаркен (Северная Норвегия), устроил недавно завал на дороге. Когда немецкая автоколонна сделала вынужденную остановку, норвежские патриоты открыли огонь из пулеметов и уничтожили 27 оккупантов.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
Разведка на войне — это великая вещь! Особенно для тех, кто умеет ею распорядиться.
Читал в нашей истории про выход «Шарнхорста» в декабре сорок третьего. Когда он еще на якоре был, британцы уже радиограмму немецкую прочли: «катеру такому-то доставить командира на совещание в штаб». Было ли у нас там такое, не знаю. Зато сейчас и здесь — есть. Зозуля не только организовал полноценную службу радиоразведки, пеленгацию, перехват и расшифровку фрицевских депеш, он еще и целый отдел штаба создал, занимающийся обработкой информации, ее анализом, объяснением, прогнозом. С учетом наших компьютеров и особенности северного театра, где проводных линий мало и основная связь осуществляется через эфир, результат получился убойный, естественно, для немцев.
У фрицев вообще сейчас было ну очень весело. Поскольку реорганизация чего угодно во что-то иное всегда сравнима с пожаром и наводнением — а уж кригсмарине в ваффен-СС-марине? Вы считаете, у фрицев СС (это аналог нашей гвардии) самые надежные и боеспособные, лучше вооруженные и обученные? Щас! А что тогда элитные бойцы делали в охране концлагерей? И в чисто карательных командах?
Тут гораздо ближе аналогия, как ни кощунственно может показаться, с «особыми коммунистическими отрядами» самого начала нашей Гражданской. Те же, и взгляд свысока на армейцев, и много больший фанатизм, и размах задач — и на штурм шли в первых рядах, и конвойно-карательной работой не гнушались, «партийная армия». Но у нас их упразднили году в девятнадцатом, поскольку нормальной военной организации мешало. А у фрицев, выходит, так и осталось. Ну представьте, как если бы у нас, после того как большевики к власти пришли, они бы свою Красную Армию организовали, с новым порядком, чинами, мундирами и прочим — но и старая армия со всеми вековыми традициями, генералитетом и офицерами, знаменами и погонами никуда бы не делась; так бы и существовали две абсолютно разные вооруженные структуры, каждая со своими штабами, «вертикалью управления» и даже снабжением. Вот вам картина, что такое СС и вермахт. И когда Адольф сгоряча повелел реорганизовать кригсмарине в морское СС, это примерно то же, что у нас в восемнадцатом: старую армию распустить, новую создать. И это на фоне отношения «красных» к «белым» — простите, «черных» к «мышастым» как к потенциальным предателям, трусам и заговорщикам; железо никуда не денется, но вот людей трясти будут, мама не горюй!
Поскольку заменить в военное время весь личный состав невозможно по определению, то реально первое, что могли сделать фрицы, это назначить «комиссаров», совсем как в семнадцатом у нас. Вышло даже хуже, так как давать мандаты своим «матросам Железнякам» было слишком для прусского воинского духа, комсостав же весь был уже где-то занят; и набирали «дойче комиссаров» в основном из партийных функционеров среднего звена, с правом контроля и отмены приказа командира. Уже весело? Дальше, кого-то из их кадровых флотских уже загребло гестапо, усмотрев неблагонадежность. Еще веселее. Ну и главное, что просто стало бросаться в глаза, при всех фрицевских действиях на море, это боязнь принятия решений. Кто будет отвечать, случись что? Ну а бездействие, оно и есть без действа, за отсутствие и спроса нет.
А значит, мы, читая информацию об этом бардаке, могли чуток и обнаглеть. Пока у фрицев этот бедлам не завершится. Мы и обнаглели.
Нас сдернули с учений в Баренцевом море, где мы отрабатывали действия с эскадрой. Уже не три эсминца, а шесть: к «Гремящему», «Сокрушительному» и «Куйбышеву» добавились пришедшие по Севморпути с ТОФа. «Баку» вообще-то классом выше, числился лидером, но техника на месте не стоит, эсминцы военной постройки, как «Самнер» или «Югумо», по всем данным превосходили довоенные лидеры. Все отличие «Баку» от «Гремящего» — лишний пятый ствол главного калибра, так у «нарвиков» их столько же, и не стотридцатки, а шестидюймовые. Еще были «Разумный», однотипный с североморцами, и «Урицкий», один из последних «новиков» (при царе именовался «Забияка», успел войти в историю, стоя на Неве рядом с «Авророй» в ту самую ночь, хотя по Зимнему не стрелял). Шесть эсминцев, все боеспособные на СФ, кроме них еще оставались «Громкий» и «Грозный», стоящие на ремонте, «Карл Либкнехт», умудрившийся просачковать так аж до сорок пятого, и третий «тихоокеанец», «Разъяренный», на переходе погнувший винт. Шесть эсминцев и пять больших крейсерских подлодок — это были, по факту, главные силы Северного флота, собранные воедино. Мы отрабатывали две задачи: наведение эсминцев на вражескую лодку и совместные действия против конвоя, и если первая задача в общем доставила мало забот, то вот со второй пришлось повозиться. Слишком большая разница в скорости у эсминцев, даже у старых «новиков», и дизельных лодок под водой; и явно недостаточная была дальность наших средств связи. В то же время выгода согласованной атаки была огромной: эсминцы не давали врагу вести противолодочный поиск. Постепенно сложились две тактические схемы, реализуемые на технике этих времен. Или лодки атаковали первыми, и сразу после этого эсминцы, прежде державшиеся за горизонтом вне пределов видимости, спешили к месту боя, или же начинали эсминцы при развернутой завесе лодок на пути отхода противника, причем «Воронеж» играл роль как центра связи, управления и разведки, так и «быстроходного крыла» эскадры, способного быстро и скрытно выдвинуться в заданное место и нанести удар. Мы успели отработать почти все, когда получили приказ прибыть в Полярный, за подписью Головко.
Так «Воронеж» впервые в этом времени вошел в Главную базу Северного флота, встал на внешнем рейде пролива Перейма, в тайне и темноте, после заката, чтобы не привлекать лишних взглядов. На берегу нас уже встречали, сам комфлотом и, к моему приятному удивлению, наш Большаков. После рапорта и приветствий состоялось совещание импровизированного штаба в составе Головко, Зозули, меня, Большакова, Котельникова, командиров эсминцев и лодок.
Как я догадывался, причиной, что нас так спешно дернули, оказались прочтенные фрицевские депеши. Три транспорта, уже груженные никелем и застрявшие в Петсамо по приказу «в море не выходить», так ждали на военных заводах рейха, что немцы решили рискнуть и завтра днем вывести конвой. Для прикрытия в море развернута завеса из восьми U-ботов, авиация в готовности, сколько ее осталось, до Нарвика идти предполагается или в светлое время суток, или в зоне контроля береговых батарей. После побоища в Порсангере немцы сильно напуганы и готовятся к драке. Вот только мы этого удовольствия им не предоставим. Если только как резервный вариант.
Подводные диверсы в этом времени уже были известны как блестящими успехами, когда итальянцы Борзеге прямо в порту Александрии взорвали два английских линкора, «Вэилент» и «Элизабет», так и полными провалами, когда пять японских мини-субмарин, атаковавшие Перл-Харбор одновременно с авиацией, лишь погибли бесславно, не добившись ничего. Проблемы были и в малой дальности подводных носителей, и в трудности ориентирования, и нахождения целей, и отсутствии надежного легководолазного снаряжения. Но семьдесят лет развития техники и тактики — разница огромная, и когда Зозуля, поближе познакомившись с Большаковым, понял и оценил, ЧТО ему досталось в наследство от потомков, то составил план (естественно, не вчера, но в ожидании случая, который так удачно представился).
Порт Лиинахамари стоит не на самом побережье моря, а в глубине узкого и длинного фьорда, милях в пяти. «Миноги» не дойдут, однозначно. Но есть еще «Сирена», которую мы в 2012-м зачем-то везли в дружественную Сирию. Дальний подводный буксировщик с запасом хода сорок миль. Внешне похож на обыкновенную торпеду калибр 533 (чем, по сути, и является), в которой, кроме всего прочего, заделаны кабины для двух водолазов в положении полулежа.
Я догадываюсь, чего стоила Зозуле баталия с армейцами, которые вовсю уже задействовали наших диверсов в боевой подготовке штурмовых групп. А также представляю все сложности доставки в Полярный выгруженного в Молотовске имущества, да и «Сирену» требовалось привести в готовность, зарядить аккумуляторы, проверить снаряжение. А еще необходимо задействовать авиацию, которая тоже должна будет сыграть роль. Организовать не просто быструю, а очень быструю дозаправку эсминцев и лодок топливом, а также авральную погрузку на «Воронеж» и «Катюши» боевых торпед вместо учебных болванок, обеспечить взаимодействие с батареями на Рыбачьем, чтобы не только не получить по ошибке от своих, но и быть прикрытым огнем, если потребуется. И еще, еще, еще… В общем, это и есть нормальная штабная работа, чтобы свои силы были развернуты в нужное время и в нужном месте, обеспеченные всем необходимым.
Главную роль предстояло сыграть «Воронежу»: не смогут лодки этих времен выпустить и принять на борт «Сирену» без переделки торпедных аппаратов. Поэтому нам предстояло подойти к Петсамо ночью, выпустить на глубине диверсов и ждать их возвращения. Эсминцы, находясь в море вне видимости с берега, должны будут по сигналу подойти и прикрыть нас сверху, если потребуется отбивать вражеских противолодочников. «Катюши» также должны развернуться в завесу вдоль побережья на случай, если попытка заминировать транспорты на стоянках не удастся — тогда предполагался плавный переход к «плану Б», повторению Порсангера (вообще-то большие лодки предназначались для дальних выходов, а здесь, буквально у линии фронта, в зоне обстрела нашей береговой артиллерии, справились бы и «малютки», но решающим было то, что у котельниковского дивизиона уже были отработаны связь и взаимодействие с нами). И «план Б» был весьма вероятен, так как Большаков получил строжайший приказ особо не рисковать, гибель или, не дай бог, плен кого-то из наших недопустимы абсолютно, вы нам тут очень ценны и нужны. Местных подготовить? Обязательно так будет, но сделать это за пару недель было решительно невозможно, так что для гарантии сейчас работать будут только наши.
Ну и завертелось в темпе вальса. Погрузка… а ведь еще до Петсамо бежать, хорошо, что ночь длинная; на случай, если не будем успевать, эсминцы должны обозначиться у Петсамо, в бой с батареями не вступать, лишь показаться: после того, что было у Порсангера, не дураки же фрицы, чтоб у них на виду конвой выводить! «Юнкерсы» налетят, так наш аэродром на Рыбачьем рядом, истребители прикроют. Драка будет неслабая, мне рассказывали, что тут в мае было, когда над парой мотоботов полторы сотни самолетов бились с обеих сторон. Но лучше все же, если мы успеем.
Мы успели. Хотя пришлось идти почти на полном. А мне так и не удалось поговорить с большаковцами, спящими в каютах: было необходимо дать отдых ребятам хоть на несколько часов. Надо было подойти на пятнадцать миль к цели, а лучше ближе, чтоб был запас. Возле побережья мы сбавили ход и теперь буквально ползли, прощупывая перед собой импульсами ближней ГАС рельеф дна или мины. Наверху была волна, еще не штормило, но приближалось — и нам это было на руку: фрицевские катера в море не сунутся, и в любом случае акустикам будет слышно нас плохо. Помогало, что Петсамо — это в том мире наша Печенга, места знакомые, изученные насквозь, в том числе и с глубины.
— В этот раз без самодеятельности, — сказал Большаков. — Пришли, поставили, ушли незаметно.
Сам он не шел, получив категорический запрет из Москвы как условие, поставленное Зозуле при дозволении операции. Для «Сирены» выделили два экипажа: основной, Валентин и Вася Гаврилов, и резервный, Шварц с Рябым. Валентин, на Хебуктен не ходивший, рвался в бой, но выбрали его не за энтузиазм, а оттого что он был лучшим водителем «Сирены». До цели — тринадцать миль. Все в лодке стоят по боевой тревоге. Наверху тихо. Мы слышали винты эсминцев в двадцати милях к северу. А у фрицев все спокойно.
«Сирена» выскальзывает из аппарата. Совсем как торпеда, несущая врагу смерть, — но должная после вернуться на лодку. Теперь вся надежда на безотказную работу техники, на точность навигации и, конечно, на выучку наших парней. Матчасть, как клялся Большаков, вся проверена, и задача знакомая: им приходилось уже идти в Печенгу в том времени, «минировать» корабли на рейде, не сомневайтесь, Михаил Петрович, в каком-нибудь Скапа-Флоу были бы и сомнение, и мандраж, а тут не впервой, не заблудимся. Цели искать особо не надо — вот снимок авиаразведки, где они в гавани стоят, два у причалов, один на рейде, и какая тут ПДС, в эти времена, сети на бонах натянули, «Сирена» свободно в ячейки пройдет, а больше и нет ничего, ни специальных ПДС-ГАС высокого разрешения, ни подводных телекамер, ни хитрых датчиков, ни обученных бойцовых дельфинов, ни подразделения контрспецов, как мы, наготове. Ну а если нас не увидят и мы не заблудимся, то значит, вернемся!
Но все же три цели! Как было бы хорошо, если б иметь не один буксировщик — но делать нечего. Ребятам дано указание не увлекаться и следить за воздухом и зарядом батареи. И если не будет хватать, возвращаться, не стремиться «уничтожить любой ценой», вас заменить будет некем, ну а против фрицев сразу вступит «план Б».
Медленно тянется время в полной тишине. Я не ожидаю услышать взрывов на рейде — лишь на самый крайний, последний случай. Потому что задумано, что транспорты взорвутся завтра, уже после выхода в море. Атака подлодки или минное поле — пусть фрицы думают что хотят. Но только не истину, потому что если все удастся, наши диверсы еще посетят Петсамо. Хотя бы после прихода конвоя из Германии, к которому мы готовились, — если кто-то все же прорвется в порт, добить прямо у причала или на рейде.
Время! Включаем «маячки». Акустикам — слушать! Все было тихо. Услышали бы мы отсюда, если б там, на рейде, кого-то глушили глубинками? Пожалуй, что да.
— Есть ответ! Пеленг… дистанция…
Наши возвращаются. На «Сирене» тоже есть ГАС, могут использоваться и как средство связи. Короткий импульс, направленный в секторе, фрицы не заметят, нет еще тут аналогов «мини-СОСУС», стационарных датчиков у входа в базу.
Принимаем. Переднюю крышку аппарата открыть, «Сирена» втягивается внутрь, крышку закрыть, аппарат осушить, заднюю открыть, «Сирену» — в отсек, раскрепить на стеллаже. Вернулись! И на вопрос Большакова по «Лиственнице» «Как?» — ответ: «Все штатно!» — «Сколько?» — «Все три! Только замерзли, согреться бы…»
Поставили все три одним экипажем? Если все пройдет, дам представление на Героев. Заслужили.
Все штатно. Значит, не было никакого Голливуда с погонями и стрельбой, а просто тихо и незаметно прошли по программе, заложенной в бортовой навигатор, до места стоянки выбранной цели. Затем работа — поставить «Сирену» на автоматическое удержание глубины, переключиться с бортового кислорода на аппараты, откинуть фонарь и выйти в воду. В темноте вскрыть носовой контейнер, извлечь мины, прикрепить на магнитах к днищу судна (нет обрастания корпуса в полярных морях). Активировать взрыватель (на время и на попытку отделения мины от днища). Вернуться к «Сирене», привести все в походное положение, проверить воздух и заряд и принять решение: идти к следующей цели или домой. Хорошо, есть навигатор. Что будет, когда электроника сдохнет и придется вот так идти по вражескому рейду, пользуясь лишь компасом и счислением пути? Но пока преимущество наше, а вот у этих конкретных фрицев не будет уже никакого «потом».
Всего лишь несколько часов в ледяной воде, в едва обогреваемой кабине, где невозможно повернуться, с минимальным запасом воздуха. Без всякой стрельбы, но… Война — это не красивые киношные бои, это прежде всего огромный и тяжелый труд, как копание траншей, «от меня и до ужина», и ползание на брюхе по грязи — и много того, за что на «гражданке» нормальный человек не взялся бы ни за какую плату. Тут же — не за плату, а за жизнь. Если не повезет, то за свою, а если все будет как положено и задумано, то за жизнь врага.
Большаков не вытерпел, лично идет в торпедный отсек. Ну а я даю команду «домой». Отойдя к норду, обмениваемся позывными с эсминцами. Докладываем о результате. В принципе можно уже на базу, но… Приказ был «по возможности убедиться в успехе». А вдруг мины не сработают или наши по ошибке прилепили что-то не на цель, а на какую-то баржу? Фраза «по возможности», странно выглядящая в военном приказе, означает, что решение принимать мне, по обстановке и на месте.
Обстановка дозволяет, и мы решаем подождать. Эсминцы можно отпустить — не совсем, а чтобы оттянулись к Рыбачьему, все ближе к нашим аэродромам, да и зенитки с берега достанут, смогут их прикрыть. С другой стороны, при их скорости, это тоже не расстояние, если понадобятся, подойдут очень быстро.
Отошли на глубины, у входа в Варангер-фьорд, как раз посреди между полуостровами Варангер и Рыбачий. Двести с гаком — уже можно развернуться. Ныряем на полсотни, слушаем. Нас тут не засечь — и мы пока никого не замечаем.
Полдень. Множественный шум винтов с веста и зюйд-веста. Опознание по сигнатурам — все те же 800-тонники. Судя по маневрам, ведут противолодочный поиск. Идут группой к норду, прочесывая район. Судя по курсу, должны пройти мимо нас примерно в двух милях. У нас нет приказа ввязываться в бой. Но уж очень хорошо идут, как на полигоне! А зачем, собственно, бой, если есть возможность нанести врагу ущерб и уйти? Ведь клюнут!
— Боевая тревога! Торпедная атака. ТриЭс, зарядить ЭТ-80, бесследные.
Осторожно продвигаемся вперед. Успеваем выйти на позицию залпа. БИУС выдает данные для стрельбы. Как красиво идут, стадом, есть шанс достать двоих или даже троих, а уж в одного точно не промахнемся! Залп — и сразу вниз, на двести, скорость десять, отворот на норд-ост. Слышим два взрыва. Неужели все ж дуплет — залп был веером, с углом растворения четыре, на такой дистанции обе в одну небольшую цель — это маловероятно? Но всплывать под перископ будет уж слишком — уходим к Рыбачьему, к своим.
Фрицы задергались. Судя по шумам, их осталось трое или четверо. И слышны еще винты с веста. Все же бесследные торпеды — это вещь: даже если засекли акустикой, уклонение рассчитать трудно. Но направление, откуда стреляли, все ж определили. Так что идут в нашу сторону, догоняя, ход у них шестнадцать или восемнадцать, в зависимости от модификации, «35», «38», «40». Не думаю, что для нас есть серьезная опасность, не будут фрицы бомбить на глубину двести, нет таких рабочих глубин у лодок этой эпохи, а выше нас пусть рыбу глушат, не жалко. Но лучше все ж подстраховаться. ТриЭс, зарядить имитатор, курс 350, глубина 40, скорость 4, пуск!
Фрицы, естественно, клюнули. Ну не было в эти времена такой техники, чтоб двигалась и шумела, давая однозначный акустический сигнал как подлодка! И вцепились в обманку, как бультерьеры, заходя в атаку и раз за разом сбрасывая серии бомб. Имитатор, рассчитанный как раз на такое обращение, продолжал идти, издавая шум лодочных винтов. К фрицам, судя по шуму, подошло подкрепление: число сброшенных бомб уже перевалило за сотню. Не завидую рыбе, сколько ж ее наглушили?
А мы уверенно отходили на ост-норд-ост на глубине сто пятьдесят. И звуки баталии становились все дальше, на левой раковине, смещаясь за корму. Как только обогнем Рыбачий — туда фрицы точно не полезут, под наши батареи — всплывем под перископ, выдвинем антенну, а то Зозуля, наверное, волнуется.
Мы вели себя, как привычный охотник-одиночка. А это было уже не так.
— Шум винтов с оста! Наши эсминцы идут полным!
Что должен был подумать Зозуля, перехватив азартный фрицевский радиообмен: «Засекли русскую подлодку, добиваем»? Зная, что кроме нас других наших лодок в этом квадрате нет, и строжайше предупрежденный, что К-25 погибнуть не должна ни в коем случае? И как он должен был поступить? Вот именно…

Британская военная миссия, Мурманск.  
— Ну что у вас на этот раз, Дженкинс? Судя по вашему виду, вам удалось наконец добыть самый-самый главный русский секрет? Узнать, как русские перетопили весь германский флот за пару месяцев. Выкладывайте очередную вашу версию, только коротко и ясно.
— Вот, сэр! Извольте взглянуть.
— Что это?
— Фотография, тайно сделанная одним из моих агентов. Подробности неважны, сэр. Существенно лишь то, что русские называли это «учебным имуществом». И это похоже на правду, сэр!
— Ну это еще может быть средством для доставки разведчиков-диверсантов. Итальянцы применяли нечто подобное еще год назад. И тоже двое легководолазов — правда, они сидели верхом на торпеде. А отделяемая носовая оконечность несла заряд.
— Теоретически это возможно, сэр. Но если рассудить логически… Прежде всего заметьте, что Роял Нэви отказался от подобного по одной очень весомой причине: ограничения массы и габаритов слишком снижают боевые качества. Мы нашли гораздо более перспективным класс мини-подлодок. Согласитесь, что тайные операции не настолько часты, чтобы стандартизировать технику для них с обычным торпедным оружием! А тут, обратите внимание, сэр, даже блистеры для голов водителя и инструктора могут утапливаться в корпус! Что сделано явно для того, чтобы этой «торпедой» можно было стрелять так же, как любой другой, из любого торпедного аппарата, любого корабля и подлодки. Это при том, что русские до сего дня не были замечены не то что в массированном, но даже вообще в каком-то использовании подводных коммандос! А вот успехи, показанные русскими за последнее время, просто бросаются в глаза. В том числе и абсолютно не объяснимые иначе атаки торпедами субмарин под водой — о чем прямо свидетельствуют последние радиограммы с погибших U-376 и U-703.
— То есть вы считаете… Но это же дикость!
— А русские — это азиаты, сэр! У них совсем другое отношение к жизни и смерти. Японцы при штурме Сингапура, в Малайе и Бирме использовали смертников для проделывания проходов в наших минных полях. А русские, как известно, считают героями тех, кто лег на амбразуру или направил на врага горящий самолет.
— Хм… По психологии это на русских действительно очень похоже.
— Это весьма логично объясняет все происходящее, сэр. И то, что всю программу у русских курирует НКВД, а не флот. И внезапность русских успехов — если первая партия этого оружия появилась у них в конце июля. И резко возросшую эффективность их ПЛО — если такую торпеду сделать управляемой и по глубине, субмарине не увернуться. И необычную меткость их стрельбы — представьте, как это, попасть «Шееру» точно по винтам. И сравнительно малую мощность взрыва: судя по повреждениям того же «Шеера», можно допустить, что заряд тут действительно ослаблен. И гибель сопровождающей «Тирпиц» эскадры, уничтоженной, как показали немцы, практически одним торпедным залпом.
— Но по «Тирпицу», как, впрочем, и до того по «Лютцову», стреляли чем-то более мощным?
— Можно предположить, сэр, что у русских есть модификация с уменьшенной дальностью хода, облегченной батареей аккумуляторов, но большим зарядом.
— А при чем тут тогда сдавшаяся U-601, которая якобы и торпедировала «Шеер»?
— Мы не знаем подробно, как там все происходило. Возможно, Петеру Грау был предъявлен некий ультиматум и продемонстрированы возможности нового оружия. После чего он благоразумно спустил флаг.
— Позвольте мне еще побыть «адвокатом дьявола», Дженкинс. А как быть с поиском цели? Что вообще можно разглядеть через блистер торпеды, несущейся на глубине? Как наводить?
— А поиск цели и не нужен. Все ж предполагается, что было грубое наведение, надо лишь чуть поправить курс на последней стадии. Для этого достаточно иметь самый примитивный и маломощный асдик или даже шумопеленгатор: как нам удалось узнать, большинство немецких кораблей было поражено в винты или машины. Наконец, против субмарин — да хоть обычный прожектор, на малой глубине все будет видно хорошо. Можно также предположить, что в режиме ПЛО скорость намного меньше — достаточно для перехвата субмарины, крадущейся под водой на четырех узлах.
— Разумно. Но все же трудно понять, как там вообще может разместиться человек.
— Фраза, сказанная одним из русских матросов, сопровождавших груз своему товарищу, «попадешь в НКВД, тебе ноги отрежут и туда тебя засунут».
— Ну это уже слишком. Даже для русских. Как в дешевом романе.
— У нас на улице жил калека, бывший солдат, которому в Великую войну под Соммой оторвало обе ноги выше колен. Он ездил на тележке, отталкиваясь руками от мостовой. Что, если здесь НКВД собрало таких же искалеченных матросов или солдат, желающих отомстить, пусть даже ценой жизни? Если это так, то русские нашли очень удачный ход, сэр. Разменять одного негодного к службе, по сути человеческий шлак, на вражеский корабль. Также можно допустить и привлечение осужденных, угрожая их семьям. Ты соглашаешься, тебя обучают и сажают в торпеду — зато твоя жена и дети не будут ни в чем нуждаться. Отказываешься — их казнят вместе с тобой, ведь только у русских есть понятие «член семьи врага народа». Эти детали могут объяснить, например, разницу в зарядах торпед — если есть вариант с уменьшенной кабиной, в пользу боеголовки. Но это лишь предположения, сэр. Недостаточно информации. Вот если удастся рассмотреть подробнее…
— Что ж, на этот раз я вами доволен, Дженкинс. Ваш рапорт в Адмиралтейство я отошлю. Вот только что с этим делать Британии? Пока русские бьют немцев — но что будет, если после они слишком много возомнят о себе?
— Тут два варианта, сэр. После окончания войны на какой-нибудь конференции по разоружению запретить подобное бесчеловечное оружие на вечные времена. Или же… Согласитесь, сэр, это чертовски прибыльно: разменивать вражеский корабль на одного человека?
— Ни один британец никогда не согласится ни с чем подобным!
— Два способа найти добровольцев я уже указал, сэр.

Капитан 1-го ранга Зозуля Федор Владимирович.  
Эсминец «Гремящий».  
Как сказал кто-то из великих, в мире нет ничего красивее танцующей женщины, скачущей лошади и корабля на полном ходу. Не помню только, кто конкретно.
А уж дивизион эсминцев в атаке…
При том что всего минуту назад мне было не до лирики. Потомки уверяли, что ПЛО нашего времени им не опасно — и вдруг немецкий радиоперехват, что в районе действия К-25 фрицы кого-то прихватили и добивают. И на старуху бывает проруха — меня чуть кондратий не хватил, если учесть, что на участии сверхподлодки настоял персонально я, под свою ответственность, что после со мной и всеми виновными сделает товарищ Сталин, лично со мной говоривший по ВЧ, об этом не хотелось и думать!
Неужели потомки оплошали, и их зажали на мелководье? Подтверждение, что нет оружия всесильного и неуязвимого, на самоуверенности погореть может любой!
Но переживать будем после. Пока ничего еще не решено. А уж отомстить, даже в худшем случае, — это святое (и вину хоть как-то смягчит). Вылетаем из-за Рыбачьего на полном ходу и видим: по курсу чуть слева, вест-зюйд-вест, четверо фрицев кого-то бомбят глубинками. Далеко на вест, от Варде, подходят еще четверо, пока лишь мачты над горизонтом видны. И на зюйд, от Петсамо, тоже кто-то, но слишком далеко.
Будь у нас время, я устроил бы правильный морской бой. У нас дальнобойность больше и ход тридцать, против фрицевских шестнадцати: можно лечь на циркуляцию, удерживая фрицев в центре, и расстрелять их с дистанции, с которой они не могли бы даже ответить. Но они кого-то там бомбили, и надо было согнать их с того места немедленно, любой ценой. И мы пошли прямо на них, в атаку, на группу фрицевских тральщиков, как если бы там был линкор, — развив максимальную скорострельность и готовясь к торпедному залпу.
И тут, из радиорубки: связь с К-25! Мы к осту, позади вас, в порядке. Е-мое, гора с плеч! Кого же там фрицы долбят? «Катюши» еще утром отошли. Или немцы свою лодку по ошибке прижали? А может, все-таки наши, кто должен у Варангер-фьорда быть?
Приказываю: К-25 в бой не вступать, держаться за нами, следить за ПВО и ПЛО, сейчас от их локаторов пользы будет больше, чем от торпед.
Красивы эсминцы в атаке, а результат еще краше. Сразу два фрица взлетели, поймав наши торпеды, другие два горят, уже почти не огрызаясь, с самого начала все было ясно: у нас огневая мощь втрое больше, и это без учета «новиков». Проходим мимо, так близко, что от нас стреляют уже зенитки, семьдесят шесть и тридцать семь миллиметров, и даже ДШК. Сигнал «Куйбышеву» и «Урицкому» добить подранков, а сами идем полным навстречу западной группе, которая от Варде. Ошиблись фрицы, вам надо было сразу назад, успели бы укрыться под своими батареями, а сейчас стотридцатки до вас уже достают, вот и накрытие, тральцы — не миноносцы, резво бегать не могут. И помощь вызвать хрен вам — на «Куйбышеве» глушилку включили еще в самом начале боя.
Один взорвался. Глубинки рванули? Другой отстает, избитый больше всего, сосредотачиваем на нем огонь, он наконец зарывается в волны. Последние два, пользуясь этим, успевают проскочить к своему берегу, горящие, побитые, но еще держащиеся на воде.
Поворот к зюйд-осту. Что за черт? Южная, «петсамская» группа не только не бежит, но и пытается атаковать «Куйбышев» с «Урицким». Нас, что ли, не заметили или не разобрались? Тем хуже для них. Мы у них на фланге, сейчас отрежем путь отхода. Вот повернули, но уже не успеете, всех, может, и не утопим, но половину точно, даже не смешно это, пять охотников против шести эсминцев.
Они тоже, конечно, огрызаются, с каждого тральщика — по две сотки, с охотников — одна-две «восемь-восемь». Но за нас, во-первых, лучшие СУО (системы управления огнем), а значит, гораздо большая меткость. А во-вторых, как сказали бы потомки, положительная обратная связь: с каждым нашим попаданием ответный огонь все слабее. Живучие, однако горят, причем два из них очень сильно, но пока не тонут.
Радио с К-25: цель воздушная, групповая, пеленг 280, дистанция сто миль. Очевидно, «юнкерсы» с Хебуктена. Взлетели лишь сейчас, вместо того чтобы в самом начале боя, — вот что значит радиоглушение: пока те два недобитых у Варде до берега добрались, пока связались, мы уже почти закончили. Передаю вызов нашим истребителям на Рыбачьем. Им лететь ближе, так что успеют нас прикрыть.
А нам что делать? Спешно отходить, раз уж появились люфты? До первого налета все равно не успеем. Солнце сядет в три пополудни, меньше чем через час. А на Хебуктене остались пилоты — сплошь «зелень», спасибо потомкам, ночью летать не обучены, поэтому второго налета можно не ждать, причем с очень большой вероятностью. Так что продолжим и закончим здесь. О, вот один из охотников уже ход потерял, «новикам» добить, работаем остальных.
Я вам, фашистские собаки, покажу, кто в нашем море хозяин! Вы у меня из порта с оглядкой высовываться будете и вдоль берега ползать, боясь чихнуть!
Вот это и есть настоящая морская война! В которой все идет, как надо.

Нарвик, штаб «адмирала Арктики», вице-адмирала Августа Тиле.  
— Итак, герр Тиле, что мне докладывать в Берлин? Что ваш так называемый «Арктический флот», несмотря на все принятые меры и милость фюрера, остается сборищем трусов и бездарей? Или того хуже, шайкой предателей?
— Герр группенфюрер, смею заметить, что флот не давал повода для столь гнусных подозрений! Флот сражался и сделал все, что мог. И не наша вина, что его сил в последнее время явно недостаточно, да и удача отвернулась…
— Это не ответ, герр Тиле! Насчет сил недостаточно, так вам напомнить, какое было соотношение у нас с англичанами в сороковом? Во сколько раз наш флот был слабее британского, но умение, быстрота и натиск позволили нам вышвырнуть британцев из Норвегии, как паршивых собак? А вот касаемо удачи, тут интереснее. Сначала русские или британцы наносят невероятно удачный бомбовый удар по Банаку — просто идеально выбрав время и цель. В это же время подводная лодка U-703, несущая дозор на том участке морского пути, исчезает бесследно, послав крайне непонятную радиограмму. Русско-британская эскадра подходит к самому берегу и ждет наш конвой как раз ко времени, когда он должен подойти. Нанеся удар, не отходит в спешке, а основательно добивает уцелевших, будто зная, что никто им не помешает. Затем пропадают еще две подлодки, правда, командир и кригс-комиссар одной из них спасены, и рассказывают всякие невероятные вещи. И еще один бомбовый удар по Хебуктену, и снова в идеальный для врага момент. Слишком много совпадений, герр Тиле, чтобы отнести к удаче…
— Это могла быть утечка информации, непреднамеренная. Перехват наших радиограмм.
— Герр Тиле, шифр был оперативно сменен за три дня до удара по Банаку. Вы считаете, что за этот срок можно накопить достаточный объем перехваченных текстов для расшифровки? Наши эксперты авторитетно утверждают, что такое невозможно. Но продолжим. Вам передается приказ любой ценой обеспечить переход в рейх транспортов с никелем. И буквально в последний день в порт проникает русская подлодка, топит все три транспорта и уходит не обнаруженной. Как вы это объясните?
— Русские нас переиграли. Никто не ждал от них такой хитрости и невероятной согласованности. Выход кораблей на противолодочный поиск перед отправкой конвоя — это рутина. И лодка могла ждать заранее, на грунте, и проскочить внутрь, когда боновые ворота были открыты. Но вот выйти назад, после атаки… Русские эсминцы атаковали противолодочников среди дня, почти в виду берега, у наших баз. Причем последним двум позволили уйти. Вероятно, когда они возвращались, снова открыв боны, лодка выскользнула наружу. Другого объяснения нет. Или русским просто невероятно повезло.
— И пятнадцать тысяч тонн концентрата, продукция рудников за почти два месяца, лежат на дне моря. Остается вопрос: как русские смогли так точно все рассчитать? Да, что там у вас за непонятные проблемы со связью? Когда ваши корабли и штабы вдруг в самый важный момент оказываются и слепы, и глухи?
— У русских появилось какое-то новое средство. И они научились…
— Тогда отчего же этого нет на фронте, герр Тиле? Солдаты фюрера стоят сейчас под Сталинградом, и нигде, подчеркиваю, нигде русские не показали ни особых военных талантов, ни технического превосходства! Чисто восточное упрямство, даже в безнадежной ситуации, есть, но ведь это совсем другое, к нашему делу не относящееся… И только против вас, герр Тиле, какие-то особенные русские. По-вашему, я должен в такое поверить?
— Что вы хотите от меня?
— Только исполнения вами своего долга. Мы начнем самое тщательное расследование — с допросами, с изъятием любых документов, а также людей, если это будет необходимо. И я очень надеюсь, что, невзирая на это, ваш штаб будет работать с прежней отдачей — во избежание выводов… Я хоть и генерал, но все же полицейский, и мало смыслю в ваших морских делах. Уверяю, что ни вам лично, ни кому бы то ни было не следует ничего бояться — если вам нечего скрывать. Ну а измену или малодушие и надлежит выметать железной метлой, разве вы не согласны, думаете иначе?

От Советского Информбюро, 28 октября 1942 года. 
В течение 28 октября наши войска вели бои с противником в районе Сталинграда, северо-восточнее Туапсе и в районе Нальчика. На других фронтах существенных изменений не произошло.
За 28 октября нашей авиацией на различных участках фронта уничтожено 9 немецких танков и бронемашин, до 20 автомашин с войсками и грузами, взорван железнодорожный эшелон с боеприпасами, подавлен огонь 6 артиллерийских батарей, рассеяно и частью уничтожено до батальона пехоты противника.
В районе Сталинграда наши войска вели упорные бои с пехотой и танками противника, пытавшимися вернуть утраченные 26 октября позиции. Наши бойцы отбили атаки гитлеровцев. Лишь на одном участке противнику удалось продвинуться на 100–200 метров. Рота немецкой мотопехоты полностью уничтожена. В результате боев противник понес большие потери. Только артиллерийско-минометным огнем и действиями нашей авиации уничтожено 12 рот немецкой пехоты, до 30 танков, 90 автомашин, подавлен огонь 17 минометных и 18 артиллерийских батарей. Наши летчики и зенитчики сбили 15 немецких самолетов.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
— Больше никогда так не делайте, не предупредив заранее, — только и сказал мне Зозуля на «разборе полетов». — Я чуть не поседел.
Он был абсолютно прав. Атака сторожевиков, прошедших бы мимо, это еще ладно, но явная перестраховка — потратить имитатор, чтобы не дать фрицам даже теоретического шанса. Пуля дура, так ведь и глубинка тоже: сработает не на установленной глубине, а на двухстах, а мы как раз там. Помня постоянное «не рискуйте, вы нам живыми нужны», решил «как лучше», вышло же «как всегда». Кто ж знал заранее?
— Да ладно, победителя не судят, — ответил Головко. — Подводники вам лишь спасибо скажут огромное. У фрицев теперь фактически нет конвойной флотилии!
Да уж… В активе: одиннадцать противолодочников утоплено. Еще один у Варде выбросился на берег, и то, что его разобьют осенние шторма, намного более вероятно успешной операции по спасению. Ушло три, все сильно битые, горящие и наверняка с потерями в командах. У нас пострадал больше всех, как ни странно, «Урицкий», получивший прямое попадание 88-миллиметровым снарядом, и «Разумный», надстройки которого обдало очередью из «фирлинга». Еще «Сокрушительный» и «Баку» имели легкие повреждения от осколков, но там обошлось без жертв, лишь несколько раненых. Четверо погибших на «Урицком» и девять — на «Разумном», которым к тому же повезло не считаться «пропавшими без вести», а быть похороненными с почестями в родной земле, это много или мало? Если сравнивать с фрицами, у которых погибло, наверное, под тысячу, считая, что экипаж 800-тонника, грубо говоря, сотня (в разных модификациях, от 84 до 119), а на охотниках меньшего размера где-то полсотни, — одиннадцать вымпелов утопли вчистую, причем подобрать с них фрицам никого не удалось, да и на ушедших наверняка были потери, то это на удивление мало. А для родных тех, кто получил похоронки на сына, мужа, брата? Ну не пехотный я полковник, для которого сто убитых — это статистика, приемлемая цена за победу. В экипаже, если это хороший экипаж, надо знать всех — и не только по имени и в лицо.
Еще фрицы потеряли семь «юнкерсов»: четырех завалили истребители, двух — корабельные зенитки, и в одного, не утерпев, пустили «Иглу» наши с «Куйбышева». И еще пять «мессеров» из числа появившихся в разгар избиения «лаптежников». Нарушение радиосвязи и отсутствие взаимодействия очень сильно помешало не только фрицевским морякам, но и люфтам. Мы потеряли сбитыми двух «ястребков», но летчиков успели выловить вместе с несколькими немецкими пилотами и матросами со сторожевиков, так что у разведотдела прибавится работы. И транспорты с никелем, как мы узнали из радиоперехвата, благополучно взорвались и утопли, и теперь у фрицевской промышленности, я надеюсь, возникнут какие-то проблемы.
В чистом пассиве: потраченный имитатор, «Игла», а главное, то, что транспорты взорвались в порту. И если фрицы поднимут их или хотя бы обследуют водолазами, то поймут, что не подлодка тут работала, что создаст для «большаковцев» очень большие проблемы, когда они решат снова наведаться в Лиинахамари или любой другой фрицевский порт.
Хотя что по большому счету фрицы смогут сделать? В спешном порядке создать ГАС-ПДС? Самое реальное — усилить боны на входе рыбацкими сетями, конфискованными у тех же норвежцев. И дать каждому вахтенному на любом корабле в базе по ящику гранат, чтоб кидать за борт на каждый подозрительный всплеск. А еще выделить солдат или егерей для охраны побережья. Что будет даже хорошо, ведь снять людей и вооружение фрицы могут лишь с фронта (а уж мы позаботимся, чтобы подкреплений извне к ним не пришло).
Да, погорели фрицы на том, о чем предупреждал еще Алексей Николаевич Крылов (который не баснописец, а кораблестроитель). Флот есть не масса кораблей одного класса, а сбалансированное целое, перекос ни в какую сторону недопустим. Огромное количество миноносцев не сможет противостоять миноносцам же, поддержанным крейсерами, а крейсера не вытянут против линкоров. И если гениальный фюрер не понимает, что надводный флот не может быть заменен даже громадным числом подлодок, это исключительно его проблемы…
— И наши тоже, — заметил Зозуля. — Вы, Михаил Петрович, спасибо скажите, что без потерь обошлось. Если бы даже пара эсминцев получила серьезные повреждения, это бы никак не компенсировал и десяток их утопленных корыт. Чем бы мы встречали из Германии конвой, в котором, по разведданным, будут в охранении кроме нескольких «нарвиков» еще как минимум один тяжелый корабль? Верю, что даже «Шарнхорст» вместе с «Ойгеном» вы утопите, а дальше что? Если необходимо, чтобы ни один транспорт не дошел? Все силы потребуются, какие есть, и если бы «Разумный» или «Гремящий» отправился в ремонт, это было бы катастрофой. У нас ремонтные мощности, не как в ва… надлежит иметь флоту. «Либкнехт» с прошлого года у стенки стоит, и с «Разъяренным» тоже неясно. А у фрицев все верфи в исправности, корабли только перевести. Не можем мы позволить себе иметь равные с ними потери.
Да уж… Еще и Кириллов озадачил — уже на борту «Воронежа»: товарищи потомки, что в вашем времени было известно про визит немецкой делегации в Тулон? Это где битые французы через месяц самоутопятся? А что, был какой-то визит какой-то делегации? Да, сразу несколько высоких чинов СС и кригсмарине посетили Тулон, о чем-то беседовали с французами, а еще до того там была замечена активность фрицевской разведки, особенно даже не прятались. Еще в Тулоне вдруг возникло то ли общество, то ли организация, «Карл Великий», ну, в общем, немцы и французы, мир-дружба, один когда-то народ. Причем входят в него как матросы, так и немалые чины, а вот чины, имеющие что-то против, чинами быть перестали: сразу на нескольких кораблях и в береговых частях сменилось командование, понятно, на кого.
Саныч честно просмотрел свои базы данных на компах. Не было в нашей истории этих событий! Простите, а этот «Карл Великий» по всей Франции действует, хотя бы южной, Виши — или исключительно в Тулоне? Ах, во французском флоте — на его базах, среди личного состава? Ну тогда ежу понятно, к гадалке не ходи — высока вероятность, что двадцать седьмого ноября флот французский не самозатопится, а флаги со свастикой поднимет; в нашей истории немцы, захватывая Францию, никакого интереса к флоту не проявили, когда в Тулон вошли, то не знали совсем, где и что находится, даже мешать не пытались французам корабли топить, причем буквально у них на виду. Сейчас значит, кто-то умный в Берлине озаботился заранее. Стоп, в нашей истории немцы в Виши вошли в ответ на десант союзников в Северной Африке, импровизировали на ходу. А сейчас, выходит, они или знают, что будет, или независимо от того, планируют на флот руку наложить?
Но ведь флот битым французам в сороковом оставили, чтобы бывшие их колонии, половина Африки плюс Индокитай, и что-то где-то еще, не достались англичанам, а остались под юрисдикцией нейтрального Виши, если уж самому рейху не дотянуться, сил удержать нет. И если немцы сейчас приберут французский флот, завтра же английские войска и английские чиновники появятся не только в Сенегале, который де Голль и так уже в «Свободную Францию» увел, но и в Марокко, Алжире. Вряд ли фрицам это понравится — если они не сговорились с британцами. Или махнули рукой на «мировое господство», поняв, что уже не до жиру. Или… Да мало ли что могло быть в большой политике, что фрицы могли предложить французам и англичанам против нас!
Про французов в Отечественную все «Нормандию-Неман» вспоминают. А я вот — рассказ деда, воевавшего на Балтфлоте, о выставке трофейного вооружения в сорок четвертом, когда блокаду сняли. Там стояла крайней одна из французских тяжелых гаубиц, калибром пятьсот двадцать. Именно так — у линкоров калибр, «Марат» триста пять, «Айова» четыреста шесть, «Ямато» четыреста шестьдесят, а у французов был такой, укрепрайоны готовились проламывать по образцу Вердена, и все это богатство петухи ощипанные немцам сдали в исправности. Там же, на выставке, были и другие французские стволы, линкорного калибра, и еще чешские, а собственно немецких меньше всего среди осадных жерл, которые по Ленинграду стреляли. Да ведь и «Нормандия-Неман», о чем наши отчего-то не вспоминают, после сорок пятого воевал не где-нибудь, а в Индокитае против наших «товарищей Вань» (или не было еще их там в начале пятидесятых?).
Ладно, это лирика. Конкретных же вопросов, могущих коснуться лично меня и «Воронежа», два. Первый: могут ли фрицы, захватив французский флот, быстро обеспечить его экипажами? Вообще-то они танковые дивизии во время войны формировали, не думаю, что обучить матроса или даже старшину сложнее, чем танкиста. А офицеров нужно не так уж много. Да и французы тот еще народ! Это после победы все у них сразу вписались в Сопротивление, а если прочесть, что у них творилось прежде? В тридцатых годах во Франции было почти то же, что и у соседей за Рейном: и с факелами маршируют, и еврейские магазины с синагогами громят, и коммунистов с евреями бьют — вот только «горючего материала» было все же меньше, Франция ту войну выиграла, хоть и по очкам. Зато главой у тамошних фашистов не какой-то ефрейтор, а целый маршал Франции, герой войны Петен, который к тому же популярен был, как у нас Георгий Константинович Жуков. А сами западные историки одной из главных причин столь быстрого поражения Франции в сороковом называют то, что французские генералы и власть были гораздо больше обеспокоены «искоренением коммунистической заразы», чем повышением боеспособности войск. Так что можно предположить, что на святое дело «борьбы с русскими варварами» какое-то количество офицеров и спецов среди французов найдется, будут фюреру служить. С тех же кораблей придут, хорошо знающие свою технику, что сокращает время приведения флота в боеготовность в разы.
Второе: ясно, что английскому борову будет очень выгодно, если, к примеру, «Дюнкерк» и «Страсбург» под фашистскими флагами вместо Средиземноморья, зоны бритских интересов, окажутся на Севере взамен безвременно утопшего «Тирпица» (надо же чем-то оправдываться, что конвои не хотим посылать?). Тут, конечно, следует учесть, что большинство англичан, и флотских тоже, это, мягко говоря, не поймет, так ведь и разведка британская — старейшая в мире, мало ли что они сумеют придумать и организовать, было бы желание — а оно есть, и взаимное. Так что в самом худшем случае можно ожидать появление в зоне ответственности СФ еще и бывшего французского флота. А сколько, кстати, их в Тулоне утопло? Так, два линкора уже упомянутые, по силе примерно равные «Шарнхорсту», к ним еще старый «Прованс», который, однако, посильнее нашего «Марата», орудия калибра триста сорок, отличный тяжелый крейсер «Алжир», считается удачнее «Хиппера», еще три более старых, но тоже тяжелых, с восьмидюймовками, тип «Сюффрен», три легких шестидюймовых, тип «Гаррисольер», аналог у немцев — «Нюрнберг» или «Лейпциг», три 45-узловых лидера, два «Могадора» и один типа «Фантаск», и еще тринадцать лидеров (не крейсера, но уже и не эсминцы, ближайший аналог — это «нарвики»), одиннадцать эсминцев (в том числе восемь новейших, тип «Ле Харди», аналог японских «Фубуки», даже внешне похожи), шестнадцать субмарин и всякая мелочь. Это что ж выходит, один лишь тулонский флот был едва ли не сильнее фрицевского? И на стапелях ведь что-то еще осталось. Например, линкор «Клемансо», по силе почти равный «Айове» (только калибр поменьше, на дюйм).
И что из перечисленного может реально появиться на Севере? Ведь на «Воронеже» торпед не хватит все это утопить! Особенно когда до англичан дойдет, что фрицы войну проигрывают.
Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления! Но в памяти сделаем зарубку. И чему Саныч радуется? Что у нас целей много будет? А при чем здесь сводка Информбюро. Что?! Фрицы пытались вернуть утраченные 26 октября позиции. Какие?
В той истории наша очередная попытка прорваться к Сталинграду с севера силами 66-й армии провалилась. Пять дней боев, с 20-го по 25-е — и отход с потерями на исходные. В этой — получилось! Это при том, что наш плацдарм в городе, занятый 62-й армией Чуйкова, изначально был гораздо больше. А потери фрицев — тяжелее. Теперь же, в отличие от нашей реальности, в Сталинграде вместо трех наших изолированных плацдармов, Людникова, Горохова, северо-восточного, — единый фронт, связанный с нашими на северном фланге. И Тракторный завод пока наш, целиком.
Ну, фрицы, что же будет через три недели, девятнадцатого?

Москва, Кремль.  
— …изменения гораздо более значительны, Иосиф Виссарионович. Если смотреть не только на потери, наши и немецкие, а также сдвиг линии фронта относительно той истории. Большее значение имеет тот факт, что наше наступление на Сталинград в двадцатых числах прошло успешно.
— Почему? Мы подготовились лучше. Собрали чуть большие силы.
— «Дать сюда хорошо обученный, решительный полк, он прошел бы до Сталинграда. Дело не в артиллерии, всех огневых точек не подавишь. Артиллерия свое дело делает, прижимает врага к земле, а вот пехота вперед не идет». Это было сказано тогда,  по поводу этого же наступления, не удавшегося там.  Оттого чуть больше артиллерии, собранной нами сейчас на участке прорыва, не оказало бы решающего влияния. Но сработало другое.
— И что же это, Борис Михайлович?
— У нас иные умные головы призывают «догнать и перегнать немцев в искусстве ведения войны», тем самым молчаливо признавая их за эталон и совершенно упуская из виду, что это искусство не стоит на месте. Артиллерия бьет, пехота занимает, ну еще броню ей придать для устойчивости — вот что считалось основным принципом военной науки победителей той, прошлой войны. При этом гораздо меньшее внимание уделялось побежденным. Но сейчас танки без пехоты становятся легкой добычей противотанкистов, а артиллерия по-прежнему не может подавить всех. И тактика немецких штурмовых групп оказалась неожиданно сильной их стороной. На поле боя — штурмовые группы в тесном взаимодействии с танками и артиллерией. Теперь эта тактика появилась и у нас.
— А разве раньше ее не было? Такие инженерно-саперные подразделения применялись нами еще на финской.
— Именно подразделения, и саперные. А если говорить об основной массе пехоты… Отчего-то было принято считать, что из всех родов войск пехота заслуживает меньше всего внимания в том, что касается подготовки. В результате в сорок первом мы имели огромное количество солдат при низком качестве подготовки. И войска надо было научить самому элементарному. Отчего и казалось, что «немцы умеют все, надо научиться, как они». Но сейчас считать так будет большой ошибкой. И мы, и противник в военном искусстве идем вперед по новому, неизведанному полю. И наши пути у каждого свой, совсем не в затылок. Но в выигрыше будет тот, кто сумеет идти быстрее, учиться успешнее.
— Но ведь штурмовая группа, как вы сказали, — это именно немецкая тактика? И значит, может быть принята нами за образец?
— Нет, Иосиф Виссарионович. Например, более тесное включение в состав штурмовых групп бронетехники — это будет уже нашей особенностью. Немцы допустили ошибку, собрав все танки в составе танковых дивизий. У нас же было так: танковые армии на фронтовом уровне, отдельные танковые корпуса — на армейском, отдельные бригады и полки — на корпусном и дивизионном. Было два эшелона — непосредственной поддержки пехоты и развития успеха. Так же с артиллерией: у немцев уровень был не выше артиллерийских полков в дивизиях и немногочисленных полков же РГК. У нас же появятся артиллерийские бригады, дивизии, даже корпуса — масса орудий под единым управлением, способные проламывать, «размягчать» самую мощную оборону. И так далее — подробнее в моей докладной записке. Потомки очень нам помогли: теперь по новому полю военной науки мы идем не вслепую, а зная, что там впереди.
— То есть вы хотите сказать, что на тактическом уровне в последнем наступлении на Сталинград мы сравнялись с немцами?
— Точно так, Иосиф Виссарионович. Например, в 252-й дивизии, сыгравшей в этом наступлении важнейшую роль, первый батальон в каждом полку был подготовлен как штурмовой. Небольшие, но хорошо подготовленные и вооруженные автоматическим оружием группы бойцов уничтожали узлы сопротивления, открывая дорогу танкам и основной массе пехоты. Этого не было в той истории — но оказалось решающим здесь.
— Но сколько я помню, практика штурмовых частей была признана порочной по опыту той войны? Даже для самой Германии…
— Во-первых, признана победителями. Во-вторых, Германия была уже тогда на издыхании, подорвавшая силы. В-третьих, и это тоже важно, мы совсем не стремимся сделать штурмовой всю пехоту. Это, скорее, «клинья» впереди основной массы, раздробить наиболее опасных, зацепиться за бреши, позволить войти в контакт на более выгодных условиях.
— Что ж, вы убедили меня, Борис Михайлович. Хотя записку вашу я еще прочту еще раз и очень внимательно.
— Следует лишь отметить, что нам сильно мешает отсутствие надежной связи. Легкие и компактные радиостанции становятся так же важны, как пулеметы.
— С января получите радиостанции нового поколения модульной сборки, частично на полупроводниковых элементах. По образцу той, что у потомков называется Р-126. Пока мелкосерийный выпуск, но и то хлеб. С апреля обещали массово и улучшенной модели. Посмотрим, как они сдержат слово.
— И вооружение. Все-таки такое оружие, как АК, было бы просто великолепно именно для штурмовых. Насколько мне известно, с выпуском боеприпасов сейчас стало легче, помогли роторно-конвейерные линии Льва Кошкина (кстати, надо бы товарища достойно наградить и дать ему свое ЦКБ, как в той истории в сорок четвертом). Так вот, эти линии дали просто скачок вперед в производстве патронов. Может быть, имеет смысл одну линию сделать под патрон АК? И запустить, хотя бы небольшой серией, этот автомат?
— На заседании ГКО я подниму этот вопрос. Поставлю перед товарищем Ванниковым. Теперь что у нас по Сталинграду?
— Непосредственно на фронте отрицательных изменений, по сравнению с той историей, не замечено. Насколько удалось установить разведке, дивизии все те же, причем в благоприятной для нас диспозиции. Немцы еще больше сконцентрировали свои войска в Сталинграде в отчаянных попытках прорвать нашу оборону, при этом снимая части с флангов, увеличивая участки под ответственностью румын и итальянцев. В то же время наше положение намного устойчивее, а потери меньше.
— Допустим, прорвем. И замкнем. Что дальше? Контрудар Манштейна в декабре?
— Под моим началом проведена командно-штабная игра, где действия немцев примерно соответствовали той истории. Разработаны меры. В конце концов, не прорвались тогда — не прорвутся и сейчас.
— Время. И наши потери. Наша задача, Борис Михайлович, не просто выиграть войну, мы и так знаем, что победим, но сделать это быстрее и легче. Что же касается тактики «штурмовых групп», то есть мнение, что ее необходимо проверить в полной мере. На участке фронта, который не привлечет внимание и где наличествует ряд очень благоприятных для нас обстоятельств. Накопить опыт, чтобы быстрее внедрялось в войска.
И товарищ Сталин внимательно посмотрел на большую карту на стене. На самый северный участок фронта.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».  
Немецкий тыл, близ аэродрома Луостари.  
Это правда, что в Заполярье конец октября — начало ноября — лучшее время для разведчиков-диверсантов! Ночи уже темные, день короткий, а снега еще нет и болота успели замерзнуть. Ну а если у тебя имеются ПНВ (прибор ночного видения) и абсолютно точные и подробные карты местности (по здешним меркам, круче некуда — предки как карты наши увидели, так не успокоились, пока не растиражировали в самом срочном порядке), так это вообще! Самое главное — местность насквозь знакомая. Нас тут учили, нас тут гоняли, по этим сопкам и болотам, в любое время года — и ловить пытались со всем старанием и на простых учениях, и на президентских маневрах. Причем так, как егерям фрицевским и не снилось: чуть зазеваешься, и над тобой уже вертолеты, из них спецназ горохом — и ночью не скрыться, аппаратура все видит, те же ПНВ, тепловизоры, датчики движения на тропах, да еще и беспилотники могут в небе висеть, вот насчет спутников не знаю. Ну а здесь же, как кто-то там сказал, если тебя не видно по прямой директрисе в цейсовскую оптику, то значит не видно никак. Красота!
Ну и опять же все тут привычно. В том, будущем нашем, ходили ли мы на сопредельную территорию, до Киркенеса? Это, простите, военная тайна, но Луостари — это уже была наша территория, кто помнит, довоенная Финляндия имела выход к Баренцеву морю, утраченный в сорок пятом, когда область Печенга-Петсамо, с портом и никелевыми рудниками, отошла к СССР. На этом самом аэродроме в конце пятидесятых в 169-м истребительном полку 122-й авиадивизии СФ служил Юрий Гагарин, летал на МиГ-15, в память о чем сохранился дом с мемориальной доской. А не так далеко от него будет стоять огромный черный крест над могилами немецких летчиков с этой самой войны. А уж мы постараемся, чтобы могила эта была побольше.
Сюда мы шли, как в песне Высоцкого: «держась, чтоб не резать их сонных». Положим, сонных фрицев мы не видели, но вот тот патруль, что мимо нас в десятке метров прошел, стопроцентно можно было весь и по-тихому! Но нельзя было шуметь — и мы лишь смотрели вслед фрицам, которым сегодня неслыханно повезло.
Мы — это кроме меня еще Андрей-второй и Влад, вернувшийся из Москвы (с самим Сталиным встречался!). А вот Андрей-первый так и остался в «столичном округе» тренировать местный осназ. И еще двенадцать местных, разведчики десятой гвардейской. Причем их командир, старшина Бородулин, уже ходил к этому самому аэродрому весной.
Нас за своих приняли не сразу. Без обид: у разведчиков надо в каждом товарище уверенным быть стопроцентно, от оплошности, неумения или малодушия одного нередко зависит жизнь всех. Так что, невзирая на звания, экзамен нам устроили по полной, как новичкам. И в тылу своем провели учебный поиск и захват (причем тот, кого мы должны были брать, был предупрежден и настороже — ошиблись бы, прикладом можно было получить реально). И тренировка по рукопашке — ох, только не покалечить бы мне вас, мужики, ну куда же вас трое на меня одного, да еще с ножами? Хорошо хоть ватник старый дали, жалко было бы свое драть, из тех времен. Кстати, голыми руками против клинка работать, вопреки Голливуду, это действительно сложно, если против тебя профи, а не дворовый хулиган, но вот любой длинномер в руке шансы очень уравнивает, палка эта сойдет, ничего что размером с ментовский демократизатор, тут главное достать оппонента чуть раньше. Так, первому руку заблокировать, и ногой — черт, если действовать, как меня учили, я ему коленную чашечку выбью, придется просто подсечку делать, и вот так — оп-па! Понял, встает и больше не участвует: «условно убит». Резвые, никак вас в линию не выстроить, а если обманкой, вот так, руку блокировать, ногой в бок, вполсилы, чтоб почки не отбить — о, наземь летит, подскакиваю, условно добиваю. Так, ну один на один можно и по-простому, палку в сторону — иди сюда! Ох, е, чуть не достал, от ватника клочья, но я все ж быстрее! Еще раз — блок, и «полочка», руку в захват, «никке». Блин, ты ж сейчас сам себе руку сломаешь! Вот так, мордой вниз, а теперь, перехват с «никке» на «санке», обыск и конвоирование. Довольны?
Ну и последним пунктом было реальное хождение за «языком». Проблема была в том, что фрицы, наученные горьким опытом, спали днем, а ночью занимали места в траншее. За нас, однако, было то, что ночь сейчас длинная, а день очень короткий. И наблюдением удалось установить, что фрицевский сон захватывает еще и вечер. Разумно — обычно ведь разведпоиск ведется под утро, в «час быка», когда у человека, живущего по «биологическим часам», сон крепче всего. А вот с самого вечера поиск обычно не начинали — ждали, когда все уснут покрепче.
Ночь. Вялая перестрелка. Не бой, просто пулеметы, очередь от нас, очередь от них. Нам это и надо!
— «Наших» фрицев прибьете, — ворчит Бородулин. — Ну как же мы определяться будем?
До такого лишь наши додуматься могли: обратить внимание на «почерк» фрицевских пулеметчиков. Кто и какие очереди отсекает, прямо мелодия: действительно, у каждого манера своя. И если сменилась, значит, новая часть прибыла, ну а та — в тыл на отдых. Ничего, мужики, привыкнете, подумайте лучше о тех, в кого этот фриц попасть мог!
В ночной прицел видно хорошо. «Винторез» как раз достанет. Очередь от нас — и вот отвечает фриц напротив. Вижу над пульсирующим огоньком очертания головы и стреляю. Никто не подумает ночью на снайпера — шальная пуля-дура. Заткнулся. Вот теперь внимание! Что сделает второй номер? Первую помощь своему, позвать санитаров (хотя бесполезно — ну не промахиваюсь я с такой дистанции, меньше двухсот!). Но главное, должен он выглянуть: что на «поле боя» творится, не ползут ли русские, он же уверен, что не видно его. Ну покажи личико, гадина! Ага, мелькнуло. У меня уже прицел выверен и палец на спуске. Есть!
А вот теперь вперед! Скажете, не дело это для снайпера, вместе со всеми, он должен сзади прикрывать и в темпе гасить, кто вылезет? Так если нас обнаружат и начнется, бесшумность уже будет не нужна. И будут от нас работать две СВУ, в руках снайперш 10-й гвардейской. Ага, тут снайперами — девушки. В другое время, может быть, и приударил бы, но сейчас каждую свободную минуту мы обучали их обращению с новым оружием. Чем СВУ лучше мосинки, так это тем, что самозарядная, позволяет в темпе работать по группе, не сбивая прицел, а меткость нисколько не хуже, в отличие от снайперской же СВТ. А еще она под тот же трехлинейный патрон «ноль восьмого». В общем, нам намекнули, что на самом верху принято решение запустить ее в серию, возможно, вместе с СВД — казна не разорится, учитывая относительно малый потребный тираж снайперских винтовок, в отличие от «калашей». А стрелять девчонки умеют, у каждой из них дохлых фрицев по десятку минимум. Надеюсь, прикрыть смогут. Ну и минометчики наши готовы отсечь этот участок огнем с боков и тыла, если что.
Расстояние до фрицев преодолеваем ползком, за рекордное время. Мин тут нет — проверено. Чуть задерживаемся, чтобы разрезать проволоку. Вот мы уже в траншее. Два дохлых фрица, по которым я стрелял, и MG-42. Двое наших сразу хватают пулемет и ленты — прикроют накоротке. Разбегаемся по траншее, я — влево, Влад — вправо. Отчего так? Из-за раций, гарнитуры которых только у нас, ну и третья — у Андрея, оставшегося на исходной, у него, кстати, тоже «винторез», так что снайперская поддержка у нас будет полноценная. Естественно, местные с нами. Бородулин дышит мне в затылок, передо мной бежит сержант Ромахин. Поворот траншеи — и прямо перед нами рослая темная фигура!
Ромахин бросается на фрица и отлетает прямо на меня, я едва успеваю прижаться к стенке траншеи. Фриц передо мной замахивается кулаком. Почему не стреляет? У меня в руке пистолет-бесшумка, стреножить его, что ли, а после такую тащить тушу? Чисто на инстинкте бью его ногой в живот, классический «май гери» пробивающий — не достал до меня фриц, нога длиннее, да еще на противодвижении, сам наткнулся на удар, так это у почти всех боксеров, техника руками у них великолепная, но вот ногами работают плохо и защиты от них обычно не знают.
Забегая вперед, скажу: когда фрица притащили к нам и стали осматривать, у него на мундире был значок, серебряная рукавичка. Спросили, что это. «Язык» ответил: «Я — чемпион Пруссии по боксу». Поедешь теперь, чемпион, на «Норильск-никель». Если повезет остаться живым и спорт не бросишь, может, еще встретимся после, когда ты будешь от здешней ГДР выступать на чемпионате по армейской рукопашке. Надеюсь, что ФРГ в этой истории не будет.
Фриц сгибается, как складной метр, хрипит. Получает от меня еще и рукояткой пистолета по башке. Бородулин проскакивает вперед, прикрывает, пока очухавшийся Ромахин с кем-то еще вяжут фрицу руки и суют портянку в рот. А что, собственно, этот фриц тут делал? Почему не стрелял? Фу ты, вот же его автомат лежит, разобранный. Чистку затеял, на посту? Нет, у них же орднунг все же, чтоб до такого… А вот дневальным ты мог быть вполне. Заглядываю за следующий поворот, отстранив Бородулина. Точно блиндаж! По размерам — на отделение. Растяжку, что ли, на вход поставить? Мелко…
Ноктовизор на глаза, пистолет в руке. Вряд ли фрицы спят в обнимку с оружием и немедленно признают в вошедшем чужака. Вхожу — и доля секунды на оценку ситуации. Шестеро спят на нарах. И винтовки «кар. 98» у входа стоят. Никто не проснулся. И не проснется уже. Примериваюсь — и две пули в головы ближайшего ко мне справа и его соседа. Перекидываюсь на левую сторону, и то же самое. Перемещаюсь в глубь блиндажа, в левой руке у меня уже нож, а левой я владею не хуже, чем правой. Фриц дальний слева спит удобно, на спине, горло открыто. Кровью забрызгался, блин! И тут последний фриц открывает глаза. И орет? «Найн! Найн! Фюнф киндер!» Киндер-то вроде по-немецки дети? А фюнф — четыре или пять? А наших детей вы жалели, суки? Вот не знаю, почему я его не убил? «Хенде хох!» Руки тянет послушно. Пошел, встает, идет к выходу. Я бью его в затылок. Нет, не ножом, чтобы только вырубить. У входа их винтари находятся, схватит еще. В блиндаже уже кто-то их наших хватает фрица за шиворот, быстро вытаскивает наружу. Вот и еще один «язык». Блин, где они свои ксивы держат, «зольдатенбухи»? Вот, наверное, руки измазал в крови?
А растяжку я все же поставил на двери блиндажа. Когда фрицы хватятся, сюрприз будет для того, кто первый откроет. Ну, теперь ноги!
Связь с Владом: общий отход. Встречаемся на том месте, где нырнули в траншею. И — к своим. Когда до наших уже осталось немного, от фрицев доносится грохот взрыва.
— Сработала моя противотанковая, — говорит Влад. — Эх, минутой бы позже!
Вступают пулеметы — как от фрицев, но гораздо левее, так и от нас. Несколько раз слышу свист пуль, но, слава богу, не задело никого. Так и вваливаемся уже в нашу траншею. Все целы! А фрицев пленных целых двое. И дохлых семеро, и пулемет принесли, полезная в хозяйстве вещь! Слышь, Влад, а что это у тебя рвануло?
Правофланговой группе не повезло. Точно так же наткнулись на фрица, несущего дозор у блиндажа. Так вот, значит, какова дислокация у них: по траншее — блиндажи, возле них — дневальные-часовые, а в промежутках, примерно посреди, пулеметчики? Но тот фриц оказался резвее, уже открывал рот, чтобы заорать, и Влад успокоил его пулей из бесшумки в голову. Блиндаж же тот был гораздо крупнее, в нем мог уместиться взвод полного состава, тридцать рыл, потому внутрь наши разумно не полезли, зато растяжку у входа Влад догадался поставить, причем не эфку, как я, а противотанковую. Так что полезшим наружу фрицам мало не показалось!
Вот такая и была история.
А сейчас вот — Луостари. Сто пятьдесят километров по тылам, причем тихо, боже упаси себя обнаружить. Влезли на сопку, заросшую березняком. И вот он, аэродром, внизу под обрывом, прямо за рекой. Самолеты видны исключительно истребители, «мессера» остроносые, ну да, «фокке-вульфы» на Севере лишь в следующем году будут. А Бородулин рассказывал, что весной тут бомбардировщики были. И домик на вершине, который сейчас заброшенный стоит, мы уже смотрели. Там немецкая метеостанция была. Наши тогда двое суток по соседству сидели, фрицы наблюдениями своими занимаются в ста шагах, и никто ничего не заметил? Уважаю!
В оптику обследуем аэродром. Интересующий нас объект находим быстро — штабеля бочек, от нас метров семьсот. Слышал, у фрицев в войну был какой-то бзик: бензовозов-цистерн они не использовали вообще, лишь заправщики на аэродромах. А в войсках — бочки в кузова обычных грузовиков. Вообще-то в веке двадцать первом похожий принцип есть: мягкие емкости из армированной ткани, самого разного размера, пустую свернуть, так совсем мало места занимает, а если наполнить и в грузовик поставить — автоцистерна выходит, очень удобно, типоразмеры от бочки до цистерны «КамАЗа». И фрицы, наверное, поступали подобным образом, чтобы машины не специализировать. Вот только те ли бочки? А то видел не раз на точках среди северного побережья бочек этих огромные залежи… Кто порожняк вывозить будет? Так и ржавеют горой. Но это у нас, а может быть, у фрицев орднунг, положено пустые собирать, укладывать и назад везти, чтоб добро не пропало?
Нет, вижу, грузовик подъехал и фрицы бочки с него сгружают. Судя по тому, как ворочают, явно не пустые. А вот там, по соседству, неужели бомбы? Или снаряды для зениток — упаковка уж больно характерная. Нарушение техники безопасности. Наказать вас за такое надо, фрицы. Чем мы и займемся.
Смотрим дальше, так как подвиг Зои Космодемьянской повторять совершенно не хочется. Не буду касаться откровенного бреда, что эта Зоя, во исполнение директивы «оставить немцев без крова», жгла крестьянские дома, за что ее обозленные местные жители сами скрутили и немцам передали… слышал и такое по «ящику» от какого-то вонидзе. Но вот по версии канонической, Лидова, как и в фильме «Битва за Москву», командир Зою вызывает и говорит, мол, пойдешь в Петрищево. Вы поверите, что командир отряда послал городскую девчонку, почти необученную, одну, с приказом «Поди туда и что-то подожги?». Вот и я не верю в такой бред: командирами засылаемых партизанских отрядов даже в сорок первом старались ставить людей хоть сколько-то опытных, которые должны были знать, что одного человека на такое посылать нельзя.  Как нельзя ни в коем случае лезть на охраняемый объект, не рассмотрев предварительно, где находятся часовые, не выяснив, сколько их, как скоро меняются. Есть ли патрули, где они ходят и как часто? Где караулка с «группой быстрого реагирования»? Присмотреть выход на объект и пути отхода, очень желательно не один. Диверсанту, ставящему мину или готовящему поджог, в этот момент сложно смотреть по сторонам, потому обязательно должен быть прикрывающий. А еще лучше, в дополнение, снайпер или пулемет напротив их караулки, чтобы прикрыть путь отхода. Если просчитать действия преследователей и противопехотки или МОНки на пути заранее выставить, так это будет совсем замечательно. Ну а если как у Лидова записано — «Зоя чиркнула спичкой, и в этот миг не замеченный  часовой подкрался, схватил ее и поднял тревогу», — у спецов про такой «героизм» других слов нет, кроме матерных. Прийти, сделать и уйти незаметно, не снимая охрану, — это даже я бы взялся исключительно со страховкой, чтоб сразу валить часового, как только что-то пойдет не так.
Нет, ясно, что на войне по-всякому бывает. Удача улыбнется вдруг, откроет ворота, вот здесь и сейчас проскочить. Но это, во-первых, тоже опыт и интуиция, оценить, реально ли, а во-вторых, все равно «русская рулетка», когда от тебя мало что зависит. И мое личное мнение: делать так можно, лишь когда по полной, как я рассказал, отработать нельзя, или это будет еще больший риск. А в том конкретном случае с Зоей, как его изложил журналист, я таких форс-мажорных обстоятельств не вижу. Если не считать за таковое, что командир отряда не соответствует званию и должности.
Преподаватель в учебке нам говорил, что там не так все было. Отряд тот партизанский был послан в немецкий тыл вести разведку и резать линии связи. Зоя же была комсомолкой-фанатичкой, которой в лесу сидеть не хотелось, когда надо фашистов бить, и она самовольно взяла бутылки с горючкой и умотала в деревню Петрищево, чтобы хоть что-то поджечь. Дальше все по тексту, и когда Лидов ославил в «Правде» всю ее историю, было бы странно нашим не подтвердить, что так и было задумано, был такой приказ героической партизанке. Раскрутили ради идеологии, и правильно это было. Вот только девчонку жаль!
Ну а мы не гордые. Не нужно нам посмертно в «Правду» и Звезду Героя… Тихо придем и уйдем, а вот фрицы сдохнут.
Колючка по периметру… Ну, если там мин нет и не под током, то для нас это несерьезное препятствие! И всего один часовой у бочек ходит. Ведь если наши уже наведывались сюда полгода назад, то должны же фрицы учесть?
В принципе, можно и отсюда бочки достать из СВУ, бронебойно-зажигательной. После чего вон те зенитки опустят стволы и прочешут сопку частым гребнем. Так что оставим как резервный вариант.
Главное, нет ли тут «секретов»? Сидят в засаде такие же спецы-егеря, замаскировавшись, сами все видят, ждут таких, как мы. Это, между прочим, самое опасное, с чем может встретиться диверсант. И ничего не сделать, если только не наблюдать сутками, ведь спецы тоже люди, а не роботы, им надо спать, есть и все прочее, значит, меняться они должны. Но нет у нас лишних суток, зато есть тепловизор, как раз на такой случай прихваченный. До теплозащитных костюмов додумаются лет через пятьдесят, так что засада будет как на ладони, если только они в рептилий не превратились, как в Голливуде.
Засады нет. Стемнело. Можно выдвигаться.
Идем мы с Андрюхой и двое разведчиков-гвардейцев. Саперы, как я просил, «с собачьим чутьем, чтобы мины видели сквозь землю и в полной темноте». Еще тащим две резиновые лодки, какие летчики при полетах над морем берут, одноместные. Зачем, если можно просто плыть, речка-то совсем не широка? Можно, конечно, вот только если после в мокром бежать, то расход сил будет много выше. Нам это надо, если можно избежать?
Мин нет. Ну, фрицы, вы обнаглели! На Хебуктене и то охрана была внушительнее, а здесь, когда до фронта можно пешком дойти? Саперы остаются, а я и Андрей перебираемся на тот берег, вытягиваем лодки и ползем наверх. Медленно и осторожно. Тут склон крутой, мины поставить сложно, а дальше уже проволока. И за ней часовой у бочек — шагах в ста. Место открытое, вплотную не подобраться — заметит. Но нам подбираться и не надо. Окончательно убедившись, что в пределах видимости больше никого нет, стреляю из «винтореза», целясь в голову. Сто шагов с ПНВ — не промазать.
Пошло время — и адреналин. Режем проволоку, ныряем в дыру. Затененные участки преодолеваем бегом, лишь пригнувшись, хоть сколько-то освещенные — ползком. Андрей прикрывает, я ставлю мины, еще из числа тех, века двадцать первого — на радиосигнал, на время, на неизвлекаемость. Две на бочки. Еще одну решаю рискнуть поставить на ящики: не зря же часовой ходил вокруг и бочек, и ящиков. Вдруг огнем не достанет? Набрасываю шинель часового, надеваю его каску. «Винторез» на «кар. 98» не похож, но издали сойдет, если у зениток оглянется кто, — до них метров двести. Прохожу до ящиков — точно, судя по маркировке, боеприпасы! Прилепляю мину — и так же назад.
Труп часового быстро подтаскиваем к бочкам. Бросаю тут же его каску и шинель. И обратно, как пришли.
Назад добрались рекордно быстро — за сорок минут. Уже с этого берега реки посылаю щелчок по гарнитуре Владу, засекаем время. Вот мы уже на сопке, все в сборе.
— Связь?
— Прошла. Подлетное… Минут через двадцать будут!
Началась вторая часть плана, цель которого вывести нас из-под преследования и причинить немцам еще больший ущерб. Ждем. Наконец слышу далекий звук моторов. Маяк давай!
Шестерка Ил-2 подходит с востока. У ведущего на приборной доске — простейший маячок, буквально на коленке сделанный умельцами с «Воронежа». На фиксированной частоте показывает направление и дистанцию до нашего передатчика, тоже из тех, иных времен. Привязка к местности, что цель от нашей точки находится по такому-то курсу, на дистанции… Достаточно, чтоб сошло на первый заход. А на второй уже будет хорошая подсветка.
Штурмовики проскакивают буквально над нашими головами. Невидимые в ночи, мы находим их лишь по звуку. И сразу, пройдя наш «привод», начинают стрелять. Влад нажимает кнопку, и внизу, на краю аэродрома, вспыхивает солнце. Не ядерный взрыв, конечно, но тоже впечатляет. Гадайте теперь, фрицы, как это русские самолеты вышли на вас и ударили так точно!
Блин, никого из «горбатых» не задело? Нет, идут на второй заход! Теперь их цель — стоящие у полосы истребители. Слышен вой фрицевской сирены: алярм! И идут вверх трассы с позиции зениток… А ведь ближняя батарея тоже попадает в сектор обстрела «Илюшиных»?! Поможем! Влад, работаем, Андрей, корректируй по времени, остальные — не стрелять!
Мы не видим сквозь поле зрения прицела, когда штурмовики заходят на позиции зениток. Зато это хорошо видит Андрей и командует нам. У меня уже на перекрестье офицер, похоже, что командир батареи. Готов! Влад успел выбить наводчика одного из автоматов. Ищем цели, но Андрей команды не дает. Штурмовики утюжат уже что-то на той стороне аэродрома, там тоже что-то горит. Сделав третий заход, пропадают в темноте.
Кстати, в нашей истории Ил-2 появились на СФ лишь в сорок третьем. И оказалось, что им трудно летать в полярную ночь: пламя из выхлопных патрубков слепило пилота. Пришлось порядком повозиться с пламегасителями, удлинением труб, пока эту проблему решили. Сейчас же полк штурмовиков был переброшен на Север еще месяц назад. Причем, что интересно, они пришли уже с заводскими изменениями, «ночной вариант», не роскошь, а необходимость. Сколько в этих широтах светлого времени в зимние полгода? Читают, значит, те кто надо, нашу информацию о войне и учитывают оперативно, что весьма поднимает нам самоуважение и моральный дух.
Сейчас же нам тут делать нечего — поработали хорошо! Теперь и у истребителей фрицевских проблемы начнутся: как без бензина летать? Придется им снизить активность, если конвой не прорвется. Ну тут я на «Воронеж» крепко надеюсь, чтоб не пропустили. Чтобы Печенга стала нашей в сорок втором году!
А мы уходим в ночь, чтобы с рассветом, встав на дневку, быть как можно дальше. ПНВ и знание местности дадут нам преимущество, будем идти быстрее, чем фрицы могут от нас ожидать. Когда они поймут, что тут не только наша авиация работала, мы будем далеко, а дорог тут нет, как и вертолетов. И поймут ли, что за следы мы оставили? Труп часового, отдельно от шинели? Так сгорело все до головешек, зря что ли я тушку к самым бочкам приткнул? Пули в башку зенитчиков? А что, будут по каждому жмуру судмедэкспертизу после авианалета делать? Проволока порезанная — это да, след. И невероятная для ночи точность удара. Короче, если самый главный фриц очень умный, то может догадаться. А если служака, спишет все как есть. Хотя очень умный после появиться может, ведь должно же быть какое-то расследование у них по данному поводу? В общем, делаем ноги, мужики!
Земля подмерзла, идти легко. И не белая еще, хотя погода мерзейшая, то ли дождь, то ли снег. За остаток ночи мы отмахали не меньше тридцати километров. Хочется, знаете, дожить до Победы. Коли задание выполнено, нам в немецких тылах делать нечего. Домой, отдохнуть, и снова…
Хорошо день короткий. Замаскировались, часовых выставили, спим. Днем и ПНВ не поможет — попадемся на глаза фрицевскому патрулю, на открытой местности, не тайга все же. А вот ночью козыри наши. Бегать по камням в темноте, где сам черт ногу сломит? Так мы не бегом, а ходом маршевым, четыре-пять километров в час, и то выйдет быстрее, чем днем ползком и озираясь. У идущего головным — ПНВ, у замыкающего — тоже, не потеряется никто. Ночь — идем дальше.
И еще день, и еще ночь. А вот на следующий день мы попали. Обошлось. А ведь могли и крупно влипнуть!
Место впереди было не очень приятное. С одной стороны — озеро, с другой — болото непроходимое, не промерзло еще, и дефиле между ними где-то километр ширины и четыре-пять длиной. И проскочить его затемно мы не успели. А обходить выйдет лишних километров двадцать. Как обычно, встали на дневку, ждем. Даже если там и засада, ночью проскочим: чтобы километр фронта плотно перекрыть, и роты будет мало.
Сплю. Снится мне река Волга из той, довоенной жизни. Город какой-то, старорусский, но не Звенигов, другой какой-то, люди гуляют по набережной. Со мной рядом девушка красивая, волосы русые, платье в цветах, а я вспомнить ее не могу, хотя за руку держу, и она мне говорит что-то и смеется. И звук в воздухе, сначала как от комара, затем громче, тон меняет. Над рекой вертолеты, «Апачи» штатовские, явно на боевой заходят, я кричу «ложись!», но не слышит никто! И ракеты залпом, прямо в толпу, и пушки очередями. Тут у меня в руках откуда-то появляется «Игла», и злость, ну получите сейчас…
— Тревога! К бою!
Что за черт! Проснулся, а вертолеты слышу? Какие вертолеты, где я?
Выглядываю. Прямо над нами проходит одиночный Ю-52, высота где-то меньше километра, может, восемьсот. И парашюты за ним, десятка два. Накаркал, блин. Вот вам и вертолеты со спецназом, в преследование. Значит, нашелся у фрицев кто-то умный в штабе, слепил эрзац из того, что было.
Стоп. Будь я главным фрицем, по-другому бы организовал. Первым делом разведку — уж «Шторх» бы у фрицев нашелся точно. Аналог нашего У-2, хотя внешне больше на послевоенный Як-12 похож. И по мемуарам, главным воздушным врагом наших партизан являлся «Шторх». Эскадрилья «юнкерсов» пролетела — смех, опять болото бомбить будут, страх на лягушек наводить, а вот если «Шторх» над лесом крутится, ой мля, все под деревья быстро, тотчас увидит, карателей наведет! Так что на месте их герр генерала сначала пустил бы я таких разведчиков, а вот когда обнаружат, то сначала еще звено пикировщиков, чтобы бомбами обработать, а уж после — парашютистов, добить и захватить тех, кто уцелел. А значит, эти конкретные фрицы не прямо за нами, по наводке, а просто команда охотников, еще одну фигуру на доску, прямо в нужное поле.
А разбросало фрицев хорошо… Что там нам говорили про особенности немецких десантных парашютов? С одной стороны, с ними можно было прыгать с гораздо меньшей высоты, они раскрывались резче и скорее, с другой — управлять ими было практически невозможно, система подвески явно неудачная, на земле быстро отцепить нельзя, и рывок при раскрытии был такой, что ствол или приклад собственного оружия мог тебя же покалечить. Отчего прыгали фрицы с одними лишь пистолетами и ножами, а все более серьезное было в особых контейнерах, на грузовых парашютах. Точно, вот контейнеры, вижу четыре штуки, последними сброшены. И несет их…
Спасибо, фрицы, вашему же пилоту! Первое — за то, что заходил с востока на запад, то есть по направлению к нам, и сначала сбросил десантников, а последним — груз! Вопреки уставу: половина людей, груз, снова парашютисты. Второе, что высота была явно великовата. Читал, что с фрицевским парашютом можно было теоретически прыгать со ста пятидесяти, мы бы тогда и сообразить не успели. Зачем же ты выше полез? Теперь упадут контейнеры примерно перед нами. Ближний вообще метрах в ста, последний — в шестистах, но сильно влево, остальные — примерно в линию.
Быстро надо решать: что делать? Пропустить? Тогда, во-первых, ночью играть с фрицами в кошки-мышки на перешейке, ведь явно же не простая пехтура, а егеря, как к контейнерам бросились, сразу разделившись на группы. А во-вторых, не факт что нас не заметят сейчас. И бой принимать придется в самых невыгодных условиях: темнота еще не скоро, а вот рация у фрицев есть наверняка, прилетит еще раз и сбросит хоть роту. Ну и в-третьих, сон тот в руку, знаю, что голова холодная должна быть, но злой я был, и это тоже камешек на весы бросило.
— Работаем, сначала — ВСС! Как обнаружат — включаем СВУ. Только снайперы! Остальным пока молчать!
«Винторезы» — у меня и Влада, СВУ — у Андрея и сержанта Горохова из разведвзвода, брать в рейд девушек-снайперш мы отказались наотрез. Фрицы идут к контейнерам, и так получается, что к ближнему от нас они подойдут скорее, чем к дальнему, на отшибе, что очень хорошо: на шестьсот метров ВСС не достал бы, а вот по этим… Успеваю «Вектором» сделать засечку, дистанция до дальнего — пятьсот восемьдесят. Быстро распределяем цели, на ум некстати приходит «вместо того чтобы сокрушить все башни концентрированными ударами, глупый дракон бросился на все четыре, благо голов как раз хватало». Но это не тот случай: пока выбиваем одну группу, остальные вооружатся, и тогда бой пойдет на равных, с очень возможными «двухсотыми» и «трехсотыми» у нас.
На мне самый ближний — к нему идут четверо. Вот они уже на дистанции работы «Винтореза», а я не могу стрелять, жду, когда и тройка Влада тоже окажется в зоне его досягаемости. Когда Влад шепчет «готов», «мои» фрицы уже от контейнера в десятке шагов. Выбираю заднего — в надежде, что не сразу заметят. Ну хоть секунда, две — еще столько же выстрелов по ростовым мишеням. Работаем!
Первого — в голову. Второго и третьего — в корпус. Тут скорость важнее всего. Подвело вас, фрицы, что «бесшумки» в это время были уже, но как редкость и в основном на короткостволе. Был вроде «Брамит» на трехлинейку, так распространения не получил. Вместо того чтоб сразу лечь, услышав смачный шлепок по тушке, третий фриц стал оборачиваться: в чем дело? А вот последний бросился к контейнеру, совсем рядом! Сообразил, что с парабеллумом у него шансов нет. Ну и как ты будешь лежа открывать? Контейнер фрицевский стандартный парашютный весит за сто кило, ты его за камень затащишь, особенно если еще и стропы запутались удачно, как раз в противоположной стороне, как якорь? Ну вот, не вытерпел, торопишься достать что-то. Пара секунд — вот только я их тебе не дам. Есть!
Влад тоже отработал хорошо: в рост он завалил одного, остальные оказались более быстрыми, но тупыми — второй голову из-за камня высунул, противника ища. Есть! А третий не придумал ничего лучше, как дернул между камнями назад, пригибаясь, к своим. Не бегай от снайпера — умрешь уставшим!
А вот у Андрея и Горохова пошло немного вкось. Отработали и они, но завалили лишь двоих гарантированно и одного, похоже, задели. А остальные успели укрыться. Далеко все же было, и у последнего контейнера парашют зацепился неудачно, когда его надувало, он подход перекрывал, не видно. И можно было под этим прикрытием к контейнеру незаметно подползти вот от той глыбы…
— Волгарь, эй, Волгарь (так меня тут называют), — это Бородулин мне шепчет. — Атаковать надо, пока они безоружны! Закрутим?
Стандартная тактика боя малых групп: «закручивать» противника по часовой стрелке, обходя с фланга, при том что с фронта не прекращается огонь. Обучились, теперь горят желанием опробовать. А что, можно: у фрицев лишь короткоствол, риск получить «двухсотых» и «трехсотых» для нас невелик. Эх, броники бы еще, но что делать?
— Давай! Но снайперы — здесь!
И десяток наших ныряют с горки, на которой мы расположились. Поле боя: местная «зеленка», карликовые березки и ягодник, осыпались уже, но вот камни разных размеров присутствуют в большом количестве. За ними и укрываются и фрицы, и наши. Но вот маленький такой горбик, и пяти метров над уровнем не будет, на котором находятся четыре снайперских ствола, — это «бонус» нам огромный. Огнем из пистолетов подавить с почти полукилометра… Да тапочки мои не смешите!
Говорю Горохову:
— Ну-ка, дай СВУ!
У третьего контейнера наши кого-то азартно гоняют среди камней. В кого стрелять, не вижу. Вроде высунулся кто-то и сразу пропал, причем падал как неживой. Ну, песец вам, фрицы! А, черт!
От последнего контейнера — очередь эмгача! Причем сначала по нашей высотке, хорошо хоть СВУ перед тем не стреляли, точно прицел фриц взять не мог, затем — по нашим в камнях, но те успели уже залечь.
Блин, сколько фрицев осталось? Двое, трое? А если еще и рация как раз в том контейнере, по закону подлости? Вот приплыли! И что там, внизу? Надо было одну гарнитуру дать Бородулину! Так, с нашей стороны включился «дегтярь», фриц отвечает. Вспышки вижу, черт, за камнем, но ведь как-то ты по нашему горбу стрелял, значит, и я могу. Полсилуэта вижу, камень мешает. Прицел на шестьсот, там ближе двадцать, значит, тридцать сантиметров вниз, примерно в размер головы. В башку трудно, бью в плечо. Ага, заткнулся пулемет! Нет, шевеление за ним какое-то… О, черт, от камня брызги в метре. Еще и снайпер там? Против солнца стреляет. Отчего же блеска оптики не вижу? Вот он, с винтарем. Ну сейчас! Блин, скрылся, за полсекунды до… И снова пулемет — наш «дегтярь» в ответ. А фриц с винтарем высунулся. Ну куда ж ты, дурашка, всю голову наружу. На тебе! Готов. И — гранаты. Наши. Эмгач заткнулся. Еще гранаты. И наши туда. Все, в рост ходят — значит, фрицы готовы.
Слава богу, в том контейнере рации не было. Нам достались два эмгача сорок вторых, две эмпешки, два винтаря с оптикой, восемь винтарей обычных и четырнадцать парабеллумов. Еще фрицевская рация в исправности была в первом контейнере. И пайки. А главное, трое фрицев разной степени подраненности. У наших, слава богу, обошлось даже без «трехсотых», ну не тянут пистолеты в поле против серьезного оружия. А вот пулеметчик их здорово лопухнулся, начав стреляя по горбу. Подавить снайперов — не подавил, зато наших внизу предупредил, успели залечь и укрыться, иначе вполне мог кого-то зацепить. Снайпер, кстати, у фрицев оказался классный — это он в меня чуть из обычного винтаря не попал. И сумел остаться в живых, заняв место у пулемета, а уложил я другого, кого он послал фланг прикрывать.
Сворачиваемся, уходим? Да нет, сначала допросим, что фрицам о нас известно. Кто нас еще ловит и где?
Об особенностях походно-полевого допроса умолчу. Как еще получить информацию из человека, который отлично понимает, что его все равно сейчас убьют? Причем меня удивило, что предки наши этим искусством не владели: у них обычным было просто взять пленного и доставить, а вот чтобы допрашивать на месте, такого не бывало. Пришлось даже объяснять: мужики, с гуманностью к фрицам у нас проблемы. Нам это надо? Мы не звери, просто для дела необходимо.
Ну да, простите, тащ лейтенант, вы же НКВД! Куда? А переводить кто будет? Да, вот и попали мы в сталинские палачи, сами того не желая. Ну и хрен!
В общем, раскололи мы всех троих (один, правда, в процессе помер). Фрицы, в общем, рассчитали правильно, ошиблись лишь в двух вещах. В том, что, как я уже сказал, шли мы гораздо быстрее обычного. И еще, что нас было пятнадцать человек, фрицы же ждали максимум пять-шесть. Ну и, конечно, целых четыре снайпера. А что было бы с обычной группой, подошедшей к перешейку хоть парой часов позже? Два пулемета и два снайпера уже с той стороны — против наших пяти-шести ППШ или винтарей? Так я скажу авторитетно: было бы все с точностью до наоборот! И кто бы уцелел, не оторвались, потому что это действительно были егеря, опытные и хваткие, «спецназ» этого времени.
Именно горные егеря, не десантура. Вообще-то они у фрицев исключительно в посадочном десанте были или на планерах. Но как выяснилось, в сороковом, когда под Нарвиком шли бои, часть егерей срочно обучили как десант, отправив на недельные курсы. За это время одним азам лишь и обучишь — настоящие парашютисты у фрицев в сорок первом прыгали уже с оружием, опытом наученные, что риск травмы в воздухе меньше, чем оказаться на вражеской земле с одним пистолетом. И высота десантирования у них была не больше пятисот. И экипажи штатных транспортных самолетов десанта никогда бы не бросили контейнеры в последнюю очередь. Но не нашлось парашютистов, чтобы нас ловить, оттого в темпе слепили эрзац из того, что оказалось под рукой: взвод «полуобученных» горных егерей и оказавшиеся на складе десантные парашюты.
Взвод? А остальные где? На карте покажи. Еще группы, здесь и здесь. То есть не знали точно, где нас ловить, невод закинули. За озером, это если бы мы в обход пошли, и на сопках за болотом. Эти нам не страшны, в стороне останутся, коли мы тут пройдем.
Да, ради любопытства: что это вы вооружены так странно? Фриц не понял. Ну как же, у десанта — и винтари? Автоматическое должно быть. Все по уставу, двойной комплект пулеметов и MP-40, положенные командирам отделений.
Вот и верь после этого фильмам студии Довженко и литературе, где фрицы все поголовно с автоматами и от живота поливают очередями, как дворник из шланга (хотя лично мне и раньше было любопытно, а как столько патронов с собой таскать на бой в этом режиме?). Нет, знаю из истории, что вся пехотная тактика фрицев строилась вокруг пулемета, один на отделение, и автомат положен был лишь командиру и замкомвзвода, итого на взвод всего пять штук. Не было в вермахте отдельных взводов автоматчиков в роте, рот — в батальоне, батальонов — в бригаде, как у нас (что, кстати, снайперам нашим просто подарок: увидел фрица с автоматом в пехотной цепи, ну, значит, точно унтер, не рядовой). Но одно дело — знать теоретически, и совсем другое — видеть реально. Если даже спецура их с винтовками бегает…
Пулеметы, снайперки и эмпешки мы взяли с собой. Винтари бросили, вынув затворы, — утопим в болоте по пути. Жратву взяли тоже. А вот фрицев пришлось… Ну не ходячие они были, особенно после допроса. На руках тушки тащить? С унтера того, который снайпер был, я напоследок хотел значки и нашивки снять, на память, так он глазами зыркнул, как волк. Что сказал, переведи? Просит, чтоб его с этим оставили, в знак боевых отличий. За Польшу, за Норвегию, за Крит. «Да пошел ты!» — «Русские, я знаю, что вы все равно меня убьете, но все же предлагаю вам сдаться в плен. Завтра армия фюрера возьмет Сталинград, и Россия капитулирует. И моя смерть ничего не изменит, а вам зачтется, когда конкретно вас будут судить за убийство безоружных пленных». — «А как вы с нашими пленными поступали, знаете?» — «Эксцессы, вызванные вашим упорным и бессмысленным сопротивлением. Нашей расе велено самой природой быть для вас господами, и вы делаете все, чтобы получить после капитуляции не добрых, а очень злых господ. Надо уметь проигрывать, раз мы сильнее». — «Ты туда посмотри, фриц, вон ваши все лежат! Случай, вам просто повезло». — «Это были отличные солдаты, и очень жаль, что они не дожили совсем немного до нашей победы».
Тут злость на меня. Убил бы? Нет, я тебе больней сделаю. А вот нет вашей победы, фриц, и не будет! Под Сталинградом наши в наступление перешли, и ваши бегут. Только что по радио сообщили. И это лишь начало. Покатитесь вы из России, как Наполеон, и закончится эта война в Берлине, и вот тогда спросим мы с вас за все.
Фриц орет: «Вранье!» Я: «Да пошел ты!» Наверное, не укладывалось в мозгах его, что проигравшие могут так себя вести. Видел прежде всяких там французов…
И блин, у него по щеке слеза покатилась! Чего в процессе допроса не было! А уж поверьте, этот экземпляр разговорить нам было очень непросто!
Убили мы его, конечно. Но вот цацки все я на нем оставил. Хрен с тобой, сувениры я еще найду у других.
Вот, значит, в чем еще сила их была — до Сталинграда. Верили они, что завтра будет их победа. Ничего, скоро из них стержень этот пропадет!
Еще берцы, ботинки десантные, с фрицев поснимали, поскольку не было в той истории этой обувки у нас до конца пятидесятых. Нет, сапоги-кирзачи — тоже вещь очень неплохая, и Сердюков козел, что ее упразднил. И ногу стереть нельзя при правильно намотанной портянке, и высушить легко, лишь перемотал сухим концом наверх, и по погоде удобно, для нашей среднерусской полосы практически во все сезоны — в общем, имхо (имею мнение, хрен оспоришь!), самая лучшая обувь для пехотного Вани. Но вот минус серьезный, что стопа в подъеме фиксируется плохо, а значит, бег по пересеченной местности или лазание по скалам весьма чреваты вывихом или растяжением, если не так ступить. Для пехоты это, положим, не столь важно, а для спецназа смерти подобно, в тылу врага охрометь, с погоней на хвосте.
Короче, нагрузились, как лошади, не выспавшись, и вперед. Пролетит еще один фриц, увидит картину. Четырнадцать жмуров на себе до болота километр тащить? С парашютами возиться, закапывая? И контейнеры эти, раскрашенные, чтоб сразу найти, их куда? В кучи все собрали, парашютным шелком прикрыли, будто сугробы — так нет ведь еще такого снега, земля черная, лишь чуть белым присыпана, опытный наблюдатель сразу поймет. Одно утешило: сказали пленные, что кроме них других фрицев в округе нет. А через два часа — ночь. Так что проскочим перешеек, пару-тройку часов поспим, и вперед!
К нашим вернулись без приключений. Ну если не считать того патруля, от которого на этот раз мы не уклонялись, а подпустили ближе и положили насмерть из немецких же эмгачей и наших снайперок. Еще десяток дохлых фрицев — и то польза нашим будет, когда наступление начнется.
А то, что это будет скоро, к гадалке не ходи! Части новые прибывают, позиции готовят для артиллерии, нас, разведку, дергают постоянно, и по переднему краю только на нашем участке дважды уже видели большое начальство, лично желавшее обозреть и уточнить.
Скорее бы…

Вице-адмирал Август Тиле «адмирал Арктики».  
— Редер, Дениц, еще кто-то выброшены в отставку, лишены чинов и наград, официально находятся под следствием. Здесь, в Нарвике, уже арестованы больше десятка офицеров кригсмарине, причем далеко не самых худших. Кем мне их заменить? Мой штаб практически парализован, все со страхом ждут, кто будет следующим. Яволь, герр группенфюрер, этот берлинский индюк, работай он на русских или британцев, вряд ли мог бы сделать больше! И ведь если завтра очередная русская бомба избавит нас от него, это ничего не изменит: пришлют следующего. Потому что в Берлине убеждены, что заговор имеет место быть и считают за долг его найти. И ведь найдут, и раскроют, и обезвредят, и отрапортуют!
А значит, чтобы прекратить этот шабаш, надо всего лишь найти действительные причины. Кто виноват в сокрушительных, а главное, необъяснимых поражениях кригсмарине на Арктическом театре? Как вышло, что русские, вовсе не блиставшие в первый год войны, имеющие здесь совсем небольшие силы, вдруг захватили господство на море? У них полное господство. Именно так — иначе назвать положение, когда у нас полностью уничтожены все корабли крупнее тральщика? Когда мы не можем даже провести конвой вблизи своих берегов под угрозой полного уничтожения? Когда не только исчезают при странных обстоятельствах все субмарины, отправленные во вражеские воды, но и лодки у своих баз также пропадают бесследно? Когда русские начинают действовать с невообразимой прежде наглостью в нашей операционной зоне, причем не спеша убежать после короткого удара, а основательно довершая разгром?
Так как контрразведка кригсмарине (абвер, отдел III.М) также оказалась под пристальным вниманием из Берлина, пришлось, уменьшив гордость, обратиться к соседям из люфтваффе (абвер, отдел III.L). Благо у меня остались там знакомства с норвежской кампании сорокового года и была заинтересованность стороны, также пострадавшей от недавних событий. И проведенное совместно расследование показало очень интересные вещи!
Все началось с разбора развалин штаба авиабазы Банак, где больше сотни доблестных асов люфтваффе погибли на земле от необъяснимого по точности бомбового удара. Были обнаружены странного вида обломки, изуродованные взрывом детали каких-то механизмов, турбины, осколки приборов. Никто не мог понять, что это, пока вызванные из рейха эксперты не опознали части ракетного двигателя! Так как удар по Банаку имел явное сходство с «бомбежками» Хебуктена 9 августа и 11 октября (тогда мы полагали их именно бомбежками), то весь наземный техсостав и этой базы проделал долгую и трудоемкую работу, сортируя обломки двадцати семи «юнкерсов» с целью выявить посторонние детали. И это удалось, причем найденные фрагменты имели явное сходство с обнаруженными в Банаке! Труднее было с результатами бомбардировки 9 августа, так как при устранении последствий обломки как техники, так и строений были просто вывезены на свалку без осмотра и сортировки (что может быть извинено лишь неопытностью исполняющего обязанности начальника авиабазы, так как все командование тогда погибло). Однако и тут при разборе мусора удалось обнаружить фрагменты, явно схожие с ранее найденными.
Все вышеприведенное позволяет однозначно утверждать, что русские или британцы имеют эффективное ракетное оружие дальнего действия. Мощность боевой части составляет, по оценкам, около тонны тротила. Существующие средства ПВО противодействовать этому оружию не могут (оба удара по Хебуктену были произведены в светлое время суток, однако никто на земле даже не видел ничего до взрыва).
Но в ударе по Хебуктену 9 августа были отмечены не только ракетные снаряды, но и диверсанты (взрывы радиоцентра и электростанции явно были внутренними, малой мощности, персонал убит из стрелкового оружия). При событиях в Банаке и Хебуктене 11 октября нет никаких оснований считать, что наземной группы диверсантов-корректировщиков не было. Что позволяет предположить, что наведение снаряда на цель, по крайней мере на последнем участке полета, требует целеуказания, возможно по радио — иначе объяснить точность попадания в такую цель, как дом, невозможно.
Также 9 августа пропал без вести патрульный катер R-21. И был уничтожен гарнизон берегового поста у входа в фьорд. Расследование ничего не дало, однако при опросе населения много позже выяснилось, что где-то в десятых числах августа в фьорде видели русскую подводную лодку возле жилья русского эмигранта Свенссона. При последующем обыске его самого дома не обнаружили (и по показаниям соседей, его не видели как раз с того случая). Члены семьи (жена, сын, дочь, муж дочери) путались в показаниях, сначала утверждая, что Олаф Свенссон уехал на заработки в Тронхейм, затем были вынуждены признаться, что его «силой увели высадившиеся русские». В процессе обыска не были найдены оружие, рация, шифры и прочее разведывательное снаряжение, но обнаружена крупная сумма денег, частично в рейхсмарках. Было принято решение об аресте подозреваемых, которые при усиленном допросе с мерами физического воздействия признались в том, что 9 августа, выходя на лов рыбы, встретили диверсионную группу русских, захватившую их в плен.
Почему русских? Они сами этого не скрывали, по-русски говорили свободно, а вот английский для них был явно не родной. Их внешний вид, снаряжение, вооружение, по описанию, резко отличались от обычного для русских или британских разведывательно-диверсионных групп. Они захватили катер R-21, пытавшийся их досмотреть, перебив всю команду, как и гарнизон поста. Отпустили Свенссонов, отдав им в поощрение все взятые деньги, и ушли на захваченном катере в море. Зачем уже после русская подлодка приходила за главой семьи, они не знают.
Произошел еще один достоверный случай, во время которого была замечена русская спецгруппа высочайшего класса. Невероятный по точности налет русской авиации на Луостари, ночью. Так как в штабе воздушного флота уже знали о наших выводах, то предложили контрмеры. Несколько групп егерей-десантников были сброшены на парашютах, чтобы перекрыть вероятные пути отхода. И одна из таких групп была полностью уничтожена, причем похоже, что без потерь со стороны противника. Диверсантов обычно не больше шести-восьми… Какая же должна быть подготовка, чтобы без своего урона уничтожить полтора десятка великолепно обученных ветеранов Крита?
Также на фронте резко участились ночные нападения русских, что создало весьма напряженную обстановку в ближнем тылу. Но это могут быть и обычные их разведчики, не спецгруппа, которую вряд ли целесообразно разменивать на мелкие тактические успехи.
Но в любом случае все это показывает: в наших неудачах виноваты русские! А не предатели в собственных рядах!
Что скажете, герр группенфюрер?

— Это не доказывает ровно ничего, герр Тиле! Я полицейский, а не любитель детективного чтива. Факты, приведенные вами, интересны, но вот что следует их них?
Русские, или кто там еще, после захвата катера, вызвали Свенссона на борт, якобы допросить пленных. Чтобы в такой группе никто не говорил по-немецки? Не верю! А вот на инструктаж своего агента с глазу на глаз это очень похоже.
Свенссону отдали все найденные деньги? Сентиментально. Вот только профессионалам положено попавшую им подлинную вражескую валюту сохранить и сдать — для последующего использования в оперативных целях.
Благодарность или подкуп? Меньше читайте романы. По жизни и уму, убить дешевле, чем подкупать — и если Свенссонов отпустили живыми, значит, имели на них виды в будущем. И никак иначе.
Вы верите, что русские прислали субмарину за простым рыбаком? Нет более убедительного доказательства, что Свенссон был агентом или даже резидентом. И это не делает чести ни вам, ни абверу: у вас под носом сидел враг. Кто знает, что он успел увидеть, передать?
Его семья? Два варианта: или они действительно не знают, а потому не представляют для русской разведки никакой ценности, или же кто-то из них, особо доверенный, и остался «на хозяйстве», пока глава вернется. Ну, это мы выясним. Мы — потому теперь Свенссонами займется гестапо. Есть возражения?
Главное же, на что у вас нет ответа: откуда русские могут так оперативно узнавать о наших планах? Заранее сосредотачивать силы для удара по конвою или эскадре? Хорошо знать дислокацию наших войск? Это ведь можно добыть лишь изнутри. А диверсанты — это не более чем массовка тактического уровня, чтобы уточнить и окончательно навести на уже выбранную цель. Тогда агент или резидент Свенссон мог быть связующим звеном между ними, и тем, кого мы ищем. Что ж, тогда его домочадцы должны хоть что-то знать, видеть, догадываться. Узнаем.
Герр Тиле, я настоятельно прошу вас и ваших подчиненных отнестись с пониманием к проводимым мероприятиям. Или вы предпочитаете спокойную работу штаба, в котором засел нераскрытый вражеский агент? Я был когда-то очень хорошим полицейским, начиная с самых низов. И всегда в итоге разоблачал злоумышленника. Найду его и сейчас.
И честным людям нечего нас бояться. Мы умеем не только карать, но и восстанавливать справедливость. Вот вы пишете, нашли останки экипажа катера R-21. Водолазов спускали? Похоронить с честью — рейх должен знать своих героев! И выделить особо подвиг гефайтера Вилката! Что мог знать простой гефайтер береговой службы, раз его так жестоко пытали? Неважно, пусть пропагандисты напишут, как юный герой кригсмарине погиб, но не выдал военную тайну врагам. Может быть, даже корабль его именем назовут.
Охрану штабов, аэродромов, складов усилить! Также и побережий, если эти русские, как итальянцы, плывут под водой. Выделить на это не тыловые, а боевые части!
Я ничего не упустил, герр Тиле?

От Советского Информбюро, 1 ноября 1942 года. 
В районе Сталинграда наши части вели активные боевые действия, улучшая свои позиции. В результате захвачено два опорных пункта врага, а свежий полк немецкой пехоты, только вчера переброшенный в город с одного из смежных участков фронта, отступил, оставив на поле боя 270 трупов своих солдат и офицеров и 2 подбитых танка. Экипаж танка младшего лейтенанта т. Субтело в течение двух суток не выходил из боя. За это время он уничтожил 8 немецких дзотов с их гарнизонами, орудие, несколько пулеметов и более взвода немецкой пехоты. На южной окраине Сталинграда наши войска также провели успешную разведку боем и несколько продвинулись вперед.
На других фронтах никаких изменений не произошло.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
Стоим у причала в Ваенге, в шестичасовой готовности.
Погода испортилась вконец. Штормит, со снежными зарядами. Нам в принципе без разницы, лишь погрузиться, а вот эсминцам… Командование СФ и лично Головко с полной серьезностью отнеслись к нашей информации о гибели «Сокрушительного», случившейся в нашей истории 21 ноября в 11-балльный шторм, добавив сюда и штормовые повреждения «Громкого» 5 мая (корабль в ремонте до сих пор, как было и у нас), и повреждения «Гремящего» 30 октября (а вот этого здесь не случилось, слава богу). Посему принято решение эсминцам ждать в базе, ожидая данных о противнике, или улучшения метеоусловий (кстати, наши сведения о погоде из «Боевой летописи Северного флота», удачно нашедшейся в компьютере Саныча, тоже, как оказалось, имеют здесь огромную ценность при планировании операций). Короче, стоим, ждем. В шестичасовой вахте, чтобы людей не перенапрягать.
За экипаж беспокоюсь. Считайте: сюда мы попали шестого июля. В Диксон пришли двадцать седьмого августа. Затем с тридцатого августа до третьего сентября — переход с «Шеером» в Молотовск. И с пятого по пятнадцатое — охота на «Тирпиц». Затем всего почти две недели отдыха, стоянка у стенки завода. С двадцать восьмого сентября — еще три коротких, на сутки, выхода на полигон, отстрел торпед. С восьмого по восемнадцатое октября — снова в море, утопление конвоя у Порсангер-фьорда. Затем — учения в Баренцевом море, двадцать седьмого — в Полярном, двадцать восьмого — двадцать девятого был выход к Петсамо. Пять боевых походов с утоплением фрицевских кораблей — и в сумме месяца не наберется на отдых в базе! С такой боевой нагрузкой не только атомарины в 2012-м — дизелюхи в войну не ходили!
Вот что значит уникальная по возможностям боевая единица. И автономность у нас изначально больше, чем у лодок этих времен. Но люди все же не железные. Да и железо тоже может сдать. Помните, что я вам в самом начале про девяносто суток говорил?
Нет, предки это отлично понимают. И помогают, чем могут. Торжественная присяга и награждение очень сильно боевой дух экипажа подняли. И было ведь еще одно: по итогам боя в Порсангер-фьорде всему экипажу дали ордена Отечественной войны второй степени, на этот раз Головко вручал. Так что теперь мы все поголовно имеем ордена Отечественной войны обеих степеней, что также вызвало энтузиазм, поскольку сорок второй вообще-то на награды был скуп. Но полное прекращение фрицевского судоходства того заслуживало. Ведь последний их конвой проскочил в Петсамо в конце сентября, и с тех пор не было ни одного ни туда, ни обратно!
Так что историю мы успешно меняем в нужную сторону, что видно уже невооруженным глазом. А разве это не счастье? Тот самый смысл жизни, в поиске которого тысячи лет мудрецы всякие спорят до хрипоты? А ответ простой: если ты саму эту жизнь лучше сделал, хоть чуть, в меру своих возможностей, значит уже прожил не напрасно.
— Эй, на «Моржихе»! Продукты принимайте!
Вот уж прозвищем наградили! А что? Морж, при кажущейся грузности и размерах, в воде очень ловок и быстр. И грозен, белого медведя может запороть клыками, если тот к нему сунется. А отчего «моржиха»? Ну как же, тащ капитан первого ранга, это как бык и корова: к быку все же подойти боязно, а корова, она — кормилица, своя. В логике не откажешь, ведь две трети населения пока еще деревенские, мыслят, как привычно.
Выскакивает Сидорчук со своими, в темпе организует переправку мешков и ящиков на палубу и спуск в люк. Перешли мы на местное снабжение: от продуктов, взятых из века двадцать первого, ничего почти не осталось, запас малый на особо торжественные дни, чтобы вспомнить, а также образцы предкам на исследование, что-то их там заинтересовало. Кормят тут нормально, без изысков, но сытно. И уж точно без химии в продуктах!
Согласно «Летописи», плохая погода будет еще сутки. Можно отдохнуть.

Через два дня. Берлин, кабинет рейхсфюрера СС (он же командующий ваффенмарине СС).  

— Итак, Руди, что же так спешно сорвало вас с Севера? При всем лично моем уважении к вашим заслугам и таланту, надеюсь, вы понимаете, что причина должна быть очень убедительной?
— Именно так, Генрих. Для начала посмотрите вот эти фотографии, отчет. Сами улики в настоящий момент находятся на исследовании в лабораториях фирмы «Юмо». А вот заключение экспертов, и оттуда, и из Пенемюнде.
— Насколько я помню, это абсолютно разные области. Фон Браун, это сверхдальнобойные ракетные снаряды. А «Юмо» — авиационные двигатели.
— Реактивные авиационные двигатели. Впрочем, эксперты от люфтваффе, привлеченные мной, тоже поначалу ошиблись, приняв обломки за фрагменты ракетного мотора. То, что упало на Хебуктен, не было видно в полете, значит, скорость его была, как у баллистической ракеты. Однако же вот это явно детали турбины, которые однозначно указывают, что двигатель был воздушно-реактивным. Значит, снаряд не мог подниматься за пределы атмосферы. И при этом он имел возможность попадать в точно выбранное место. Значит, наличествовала и система управления!
— И чем конкретно нам это грозит?
— Я, пользуясь своими полномочиями, позволил себе ознакомиться с положением дел у нас. В Пенемюнде в настоящее время ведутся работы по двум направлениям. Реактивный самолет-снаряд, относительно дешевый, но уязвимый для зениток и истребителей, и заатмосферная ракета, пробивающая любую противовоздушную оборону, но имеющая стоимость в пять-десять раз дороже. Причем оба образца имеют меткость несколько километров в сторону от цели, а ожидаемое время поступления на вооружение — год или даже два. И вдруг оказывается, что у русских уже есть, и даже неоднократно применялся на фронте, самолет-снаряд с неуязвимостью баллистической ракеты и точностью попадания в отдельный дом! Это достаточно убедительная причина, чтоб обратить на нее ваше внимание?
— Согласен. Так… Мощность боеголовки около тонны. Дальность? И отчего, по-вашему, это оружие применяется на, скажем так, второстепенном участке фронта? А не в Сталинграде?
— Пока лишь предположения. Умозаключения, не подкрепленные уликами.
— Я слушаю.
— Ударам подверглись Банак и Хебуктен. Причем, судя по некоторым признакам, были и наземные группы для точного наведения на цель. Диверсионная группа с похожим «почерком» была и возле Луостари, но удар там наносили обычные самолеты. Что может свидетельствовать: их оружие туда просто не достает. Если стрелять с моря.
— А почему, например, не с самолета?
— Вес и размеры. Заатмосферные ракеты при таком же весе боеголовки имеют стартовую массу двенадцать тонн! Самолеты-снаряды меньше, но… За скорость и точность тоже надо платить. Очень возможно, что русская ракета при большей массе имеет меньшую дальность. В этом случае возможен запуск лишь с суши или с очень большого корабля. Вот и ответ, почему не применяют их на других участках фронта. Оборудование для ракетного старта довольно громоздко и энергоемко, и компактно разместить все на борту корабля выйдет даже легче, чем на нескольких больших тягачах или в вагонах. Плюс скрытность и мобильность. Плата — невозможность использовать вдали от моря.
— И что это за корабль? Насколько я знаю, у русских нет на севере ничего крупнее эсминцев. Кстати, а отчего вы решили, что это русские? Может быть, англичане?
— На обломках сохранилась маркировка с русскими буквами. Но продолжу. Это не эсминец — там разместить подобное оборудование можно, лишь сняв часть вооружения. Транспорт тихоходен и уязвим. Остается подлодка, причем очень большая.
— Наподобие тех, что есть у наших японских союзников?
— Именно так. Если можно построить лодку, несущую самолеты, отчего же нельзя запускать с нее самолеты-снаряды? И у нас как раз есть сведения, правда отрывочные и недостоверные, но из нескольких источников, что такая подлодка появилась у русских именно в августе! Как раз когда был нанесен первый удар по Хебуктену. И что еще любопытнее, эта подлодка, по некоторым данным, подчинена не флоту русских, а НКВД! Это, кстати, объясняет факт ее тайной постройки. Близ Архангельска у русских есть большой судостроительный завод, на котором работают исключительно заключенные — в отличие от Ленинграда. Нам известно, что перед войной там был заложен, а затем якобы перезаложен линкор, кажется, «Советская Белоруссия». А если первая закладка, отмененная будто бы из-за брака, на самом деле и была этой подлодкой, вступившей в строй только сейчас?
— Допустим. Но все же непонятно, какой смысл разрабатывать оружие исключительно для одного корабля? Или… завтра на головы солдат вермахта будут падать тысячи таких сверхметких, дальнобойных и несбиваемых снарядов?
— Есть надежда, что этого не случится. Или, по крайней мере, не завтра. Еще в тридцатых годах немецкий инженер Гернгросс был в России в командировке. Он курировал поставки на станкостроительный завод и подметил интересную особенность русского производственного процесса.
— Какую?
— У русских очень хорошо удаются опытные образцы. Это связано с тем, что их надо показать начальству в наилучшем виде. Эти образцы, выполненные чуть ли не вручную… Гернгросс даже приводил русское слово для этого… облизать… загладить… короче, их доводят до совершенства — в русском понимании, конечно. А вот серийные образцы резко теряют в качестве.
— Да при чем тут станки? И при чем тут истребление нашего флота?
— А если у русских есть одна-единственная великолепная лодка и крайне ограниченное количество управляемых ракет, просто потому, что они не в силах наладить крупносерийное производство?
— Даже ее одной хватило, чтобы вымести с моря весь наш флот. А чем тогда объяснить гибель наших субмарин? Их сообщения о том, что они были торпедированы ПОД ВОДОЙ?
— Генрих, я не моряк, мне трудно судить. Могу предположить, что русским удалось создать аналогичные по эффективности образцы торпедного оружия. Хотя есть информация: британцы, также весьма заинтересованные в разгадке русских тайн, считают, что сверхметкими русскими торпедами управляют смертники.
— Даже так? Допустим, это объясняет высокую эффективность и вместе с тем ограниченное количество боезапаса, определяемое наличием обученных добровольцев. Но откуда такая высочайшая осведомленность о моменте выхода наших конвоев? Если кто-то читает наши шифры — в это я могу поверить, хотя и с трудом, — то почему лишь на этой лодке такие искусные дешифровщики? Почему никаких следов подобного на фронте, в конце концов?
— Пока это загадка и для меня. Сначала я предположил, что на этой лодке имеется превосходная гидроакустическая аппаратура. Представьте себе: они лежат на грунте и слушают шумы двигателей наших кораблей. Но вот шумы изменились, когда судовые двигатели набирают обороты, — и это сигнал лодке для выхода на ударную позицию. Это, кстати, могло объяснить и гибель наших субмарин. Под водой слух — все равно что зрение: какой может быть бой зрячего со слепым? Но не сходится. Как тогда объяснить удар по конвою в Вест-фьорде, который только вышел из порта, и лодка никак не могла успеть выйти на позицию от русских берегов? Она явно уже ждала на выходе. А потопление транспортов с никелем, которые должны были уйти буквально на следующий день? Есть и еще случаи, подробно описанные в отчете, которые можно объяснить лишь утечкой информации с нашей стороны. Как, например, русские могли найти наш тайный аэродром на их территории? Да и слышать шумы винтов кораблей можно, предположим невероятное, за сотню миль, но никак не через все море! Отчего же эта лодка необычайно удачно оказывается в нужное время в нужном месте?
— То есть ты все же считаешь, что русский шпион существует?
— Генрих, я убежден в этом! Еще одна загадка… или объяснение? Нам удалось расшифровать русские коды и шифры, относящиеся к июлю-августу. Так вот, среди прочего там были передачи некоего абонента русским субмаринам о месте нахождения наших конвоев…
— Это как раз укладывалось бы в версию о лодке-охотнике с очень хорошей аппаратурой.
— Так ведь это не все. На той же волне шла передача в русский штаб наших расшифрованных сообщений. Это как объяснить?
— Даже так???
— Именно так. Причем, что особенно интересно, пеленгация показала, что передатчик находился не на суше, а где-то в море, что исключает лодку на боевой позиции: у нее было бы довольно других забот. А вот шпион мог вести передачу с какого-то из наших же кораблей, транспортов, да хоть с борта рыбачьего баркаса. Или, если он в достаточном чине, приказать радисту кригсмарине в указанное время передать на указанной волне этот вот набор цифр и передачу в журнал не вносить. Также замечу, что одна из его передач вызвала довольно резкий ответ русских, показавших сомнение. Что более чем убедительно доказывает, кто был их абонент.
— А почему шпион начал действовать лишь сейчас?
— Легко объяснимо. Именно ввод в строй боевой единицы с уникальными возможностями побудил русских задействовать своего агента в активном режиме, чтобы получить наибольшую отдачу.
— Допустим, здесь ты прав, Руди. Допустим. И что? Если ваше предположение верно, что делать нам? Верю, что шпиона ты найдешь, но как потопить эту дьявольскую лоханку?
— Я не подводник, но… Во-первых, найдя шпиона, мы, образно говоря, лишим глаз русских в целом и их сверхлодку в частности. Ну а во-вторых, надо будет разработать совместную операцию флота и разведки, чтобы выманить русских туда и тогда, где мы будем их ждать. И в-третьих, усилить охрану тыловых объектов и побережий.
— А если русские начнут наступление?
— Уже доложили про подозрительную активность русских на суше? Генрих, в штабе Дитля убеждены, что это не более чем блеф, имеющий единственную цель связать наши силы, не дав ничего перебросить под Сталинград. Судьба войны решается на Волге, и Сталин понимает это не хуже нас. На Севере он уже добился цели — обеспечил беспрепятственный проход британских конвоев. Но лишних дивизий, смею предположить, у него нет.
— Логично. Так и решим. Когда назад на Север?
— С конвоем, который пойдет под усиленной охраной. А главное, в полной тайне. Даже от штаба «адмирала Арктики» — до времени.
— А отчего не самолетом, как сюда? Безопаснее.
— Генрих, ты же знаешь, я очень плохо переношу полет. И сомневаюсь, что безопаснее — видел бы ты, как нас болтало над Лапландией в пургу! Мне спокойнее на корабле.
— Что ж, удачи, Руди! Буду ждать результатов.

От Советского Информбюро, 6 ноября 1942 года. 
В районе Сталинграда наши войска северного участка провели успешное наступление и соединились с южным участком обороны, отрезав врага от Волги. Бойцы Н-ской части, отбивая контратаку, разгромили две роты гитлеровцев и несколько улучшили свои позиции, при этом артиллеристы под командованием лейтенанта Кемир-Булата прямой наводкой уничтожили 8 немецких танков. Штурмовая группа Н-ской гвардейской дивизии, во главе с лейтенантом Павловым, при захвате опорного пункта врага приняла бой с целой ротой немецкой пехоты, шедшей на выручку своих. В этом бою красноармеец Дудников убил немецкого офицера, забрал у него автомат и огнем из трофейного оружия истребил 16 гитлеровцев. Снайпер красноармеец Цунников убил 15 немцев. Осколками мины Цунников был ранен и была разбита его винтовка. Он схватил винтовку убитого немца и уничтожил еще 8 гитлеровцев. Красноармеец Костюченко, раненный в правое плечо, зубами снимал предохранительные кольца с гранат и бросал их левой рукой. В этом бою из десяти героев трое пали смертью храбрых. Семь оставшихся в живых выстояли до подхода наших войск, занявших рубеж. Десять наших бойцов уничтожили 87 гитлеровцев, 5 пулеметных и минометных точек противника.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж».  
Наконец снова в море!
А ведь казалось еще пять дней назад, что устали смертельно. Пять боевых походов за четыре месяца, с такой нагрузкой не работал никто и никогда. Вдали от дома — нам некуда возвращаться — мне все ж кажется, что многие в команде не осознали еще до конца, внутренне, что жизнь доживать нам всем придется в сталинском СССР. Хотя надеюсь, в этой истории он станет уже иным, не тем, который мы знали. А мы? Даже я не представляю ясно свою дальнейшую судьбу. Кем я буду здесь, когда «Воронеж» выработает свой ресурс и встанет на прикол? Чем буду заниматься? Матросы после Победы и дембеля, понятно, выйдут на «гражданку», а там или учиться будут, став офицерами, кто в кадры уйдет, будет инженером, да и просто на заводы. Они молодые, женятся, детей заведут. Жить будут — хотя бы и в славном городе Северодвинске-Молотовске: строится здесь гигант «Севмаш», пусть пока и не ударными темпами. Пять сотен пленных фрицев, которых выловили с «Тирпица», под конвоем долбят землю под фундаменты будущих цехов. И бывший башенный цех достраивают и расширяют, правда, там уже наши, насколько я знаю. А так как товарищи ученые намерены заложить здесь научную базу, то значит, будут в Северодвинске и вуз атомного направления, и закрытые НИИ и КБ. И академик Александров, еще когда был у нас на борту, прямо говорил: кто после демобилизации к нам захочет, рады будем принять. Надо думать, это и товарищей Сталина с Берией устроит полностью: закрытый город, секретность…
А мне куда? Видяев будет командиром первой атомарины, построенной здесь. А я вот на дизелюху перейти не смогу. Как, наверное, даже ас с Су-27 не смог бы вот так просто пересесть на И-16. Как штабист на голову уступаю Зозуле. Занимаемой должности, командир атомарины, соответствую полностью, мог бы даже уровнем выше, командовать дивизией, а вот на комфлота уже не потяну точно. А ведь есть такой закон Паркинсона: если человек успешно справился с заданием, его повышают, он потянул и там, его повышают дальше — до тех пор, пока он не окажется уже не готов. А что полагается за промахи в сталинском СССР? Вот то-то… Так что в гибели руководящих кадров в эти времена, пожалуй, даже больше виноват именно Паркинсон, а не зверства кровавой гэбни. Поскольку товарищ Сталин (и Берия тоже), насколько я могу судить, люди целесообразные.  Вот именно, не параноики, истребляющие всех, кем недовольны, и уж тем более не пламенные борцы за всеобщее счастье. Нет, они строят Империю (пусть сами не употребляют этого слова). И давят без сожаления все, что мешает этой сверхзадаче. Во имя этой, высшей справедливости, иногда расходящейся со справедливостью отдельного человека.
А значит, пока я на своем месте хорошо делаю свое дело, меня никто не тронет, мною будут довольны. Что меня устраивает полностью, так как в политику я совершенно не собираюсь влезать. Здоровее буду.
Короче, дожить до Победы, набирая максимальный «бонус». А там будет видно.
История, кстати, здесь уже заметно отличается (Саныч отслеживает). Наши в Сталинграде отбили немцев от Волги, соединив фронт. Значит, на переправах у нас совсем хорошо, можно подкрепления и снабжение гнать круглосуточно, а не ночью с «кукурузников» сбрасывать на плацдармы. А у немцев, соответственно, выше потери, при том что они и так уже усилили группировку в городе, сняв войска с соседних участков фронта, переданных под ответственность румынам. Хм, если в нашей истории сами же немцы задним числом объясняли катастрофу 19 ноября тем, что на румын и итальянцев, гораздо более слабых, приходилась огромная протяженность фронта… Так что же творится там сейчас? И сколько же еще свежих войск фрицы в «котел» загонят, пытаясь отбить позиции? Чувствую, здесь у Паулюса будет не 330 тысяч, 22 дивизии, а много больше! И при всей этой массе в Сталинграде их бьют! Слышал, что штурмовые группы у нас как раз в Сталинграде стихийно появились, а в устав попали много позже. А здесь, выходит, их изначально готовят так.
И — техника. В штабе нам, как командирам кораблей, показывали силуэты наших новых самолетов, которые сейчас на Север пришли, чтобы, значит, своих отличать. Ну, смотрели все, запоминали. А я, увидев, очень удивился. «Илы» двухместные — это ладно, но Ла-5 без гаргрота — это, как помню, уже на версии Ла-5ФН было? Да и не было в той истории «лавочкиных» на Севере в сорок втором! Как и Ту-2, который нам представили как универсал: разведчик, бомбардировщик, пикировщик, торпедоносец, в общем, на перспективу, основная «рабочая лошадка» ударной авиации флота вместо устаревших Ил-4 и так и не дошедших пока сюда «бостонов». Правда, сейчас их мало, но ожидается еще. Будут и новые авиаполки, и техника россыпью в старые. Значит, теперь вместо «харрикейнов», которые и здесь летчики наши вовсю бранят, по реальной боеспособности ставя много ниже довоенных И-16, будут «лавочкины» воевать? А если учесть, что у люфтваффе сейчас очень большие проблемы благодаря нам, то в воздухе наш перевес будет точно.
А армейцы в Полярном? В порт выдвигалось не меньше батальона. Десант намечается, как в той истории, в Лиинахамари? Но вот что разглядеть успел, и оружие, ППС у многих — не винтари, и снаряжение, разгрузочные жилеты, как современные нам; и пулеметы новые, хотя их видно было плохо, но похоже, что такие же, как у энкавэдэшников нашей охраны, вроде «дегтярь» пехотный, но с ленточным питанием и универсал, хоть на сошки, хоть на треногу, хоть на мотоцикл или «Додж три четверти», который всегда кого-то из наших в штаб сопровождает. Хотя, на мой взгляд, нападение переодетого «бранденбурга» на улице главной базы флота — это чистая паранойя, не было в нашем времени ничего похожего.
— Не было, так может быть! — ответил Кириллов. — Слишком вы ценны для Советского Союза. На месте фрицев я бы десантный батальон не пожалел положить за жизни кого-то из вас, заменить ведь некем. Так что береженого бог бережет.
Товарищ старший майор, похоже, к нам прикипел прочно. Поскольку официальная его должность, как мне известно, главноответственный за безопасность проекта «Рассвет», как назвали нас в Москве, взаимодействие «Воронежа» с флотом уверенно взял в руки Зозуля, под личным контролем командующего, вице-адмирала Головко; мы же по сути, как линкор, самая значимая единица флота, с той лишь разницей, что «Архангельск», полученный нами в сорок четвертом, так и простоял в базе, не сделав ни одного боевого похода и не нанеся фрицам никакого ущерба.
С другой стороны, пять походов подряд… Сталь может не выдержать. Лопнет что-нибудь на глубине, и сгинем, как «Трешер». Серега Сирый издергался весь, контролируя. Местные товарищи все понимают. Как из этого, шестого похода вернемся, встанем на завод на техобслуживание, насколько это реально для корабля двадцать первого века в году сорок втором. Экипажу — отдых. А товарищам конструкторам, во главе с Перегудовым, — работа, подробное ознакомление с конструкцией «Воронежа» не на чертежах, а вживую, в сухом доке. Если выкинем фрицев из Заполярья, налетов люфтваффе можем не опасаться.
Да, спасибо, опять же, Сереге Сирому и Сидорчуку, которые еще там, в двадцать первом веке, за каким-то лешим внаглую утянули на борт «береговой комплект ЗИП», а попросту штатную систему маскировки, благодаря которой с полутора кабельтовых (сам проверял!) или с двухсот метров высоты (поверю летчикам, которых гонял Кириллов) на нашем месте видна какая-то старая баржа, мелкая, полузатопленная, ну совершенно не цель! Флотские, увидев такое, тоже прониклись, изучили — будут внедрять.
И вот позавчера началось! Четвертого ноября войска Карельского фронта перешли в наступление на Петсамо. Подозреваю, что без Большакова не обошлось, потому что уже через сутки объявили о прорыве фрицевской обороны, захвате опорных пунктов и успешном развитии наступления. На нашей стороне были господство в воздухе, надежная связь (при отсутствии таковой, а значит и взаимодействия сил, у фрицев — «глушилки» работали исправно), хорошее знание местности (тут точно спасибо «большаковцам»), информация из будущего (например, о расположении у фрицев важных объектов, дислокация их сил) и, конечно же, внезапность. Сил наши выделили не так много, насколько я знаю: одна свежая стрелковая дивизия, несколько артиллерийских полков, в том числе гаубичных, тяжелых, три дивизиона «катюш», тяжелый танковый полк на КВ (с учетом опыта той Петсамо-Киркенесской операции сорок четвертого года, где именно эти танки показали себя очень хорошо) и авиация. Причем сосредоточения наших фрицы не то чтобы проморгали, но прореагировали неадекватно: судьба войны решается на Волге, фюрер стягивает туда все — русские же пытаются что-то изобразить, чтобы мы не снимали отсюда войска, но не поддадимся на провокации! Вот и перехитрили себя сами. Хотя опять же, по здравому рассуждению, в обычных условиях таких сил у нас было бы совершенно недостаточно, в сорок четвертом соотношение было другим, но не было тогда у наших привнесенных «бонусов» от века двадцать первого, о чем фрицы знать не могли.
И конечно, наше господство на море. Удерживать отдаленную фланговую позицию при почти полном отсутствии коммуникаций — дело неблагодарное. Есть еще грунтовка через Лапландию и даже построенная фрицами канатная дорога, информация о которой от нас изрядно удивила наших здесь, но это лишь на текущие расходы спокойного периода. А отражение нашего наступления, да еще с необходимостью пополнить запас того же горючего и бомб, уничтоженного на аэродромах? Могут фрицы, конечно, в темпе перебросить на тот же Хебуктен свежую авиаэскадру, но откуда они возьмут для нее бензин и боеприпасы, если транспорты не придут?..
А они все не идут. И мы стоим, ждем. Что интересно, настрой в экипаже поменялся резко. Усталость куда-то пропала, всем снова хочется в море.
И вот пришел приказ. Время выхода, рандеву с эсминцами. Вместе с нами идут «Куйбышев» и «Урицкий», а дивизион «катюш» должен выйти на сутки позже под прикрытием «Баку», «Гремящего», «Сокрушительного», «Разумного». Рубеж развертывания, порядок связи, предварительный план — «вариант один». Так как в конвое ожидаются немецкие крейсера, тяжелый «Принц Ойген» и легкий «Нюрнберг», то лодкам надлежит атаковать первыми, выбивая боевые корабли, эсминцы же, первоначально держась вне видимости, после этого должны вступить в бой, добивая транспорты и отгоняя «охотников» от лодок. При этом нашим эсминцам запрещалось атаковать любые подлодки на поле боя во избежание «дружественного огня». Так как немцы в прошлый раз развертывали субмарины для прикрытия побережья, то даже один U-бот, затесавшись, может сильно испортить нам все дело. Потому нам надлежит пройтись мористее предполагаемого места сражения, выбивая лодки завесы (наших подлодок в тех районах быть не может). «Воронежу» приказано тратить торпеды экономно, беречь их для конвоя, лишь стараясь наводить на лодки эсминцы, что у нас уже очень хорошо получается. Старые корабли выбраны потому, что «новики» более мореходны, чем новые «семерки». Причем старичкам в бой с конвоем вступать не обязательно, ну это будет видно по обстановке. Старшие в море — мы. То есть «Воронеж» фактически будет флагманом корабельного соединения. Для этого «Куйбышев» назначается ретранслятором — поработали наши с его ГАС, теперь она может связываться с нами полноценно, в обе стороны, и репетовать по радио на другие корабли. По-прежнему на нем находятся радиоглушилка и наши с «Иглами», две штуки. Блин, а ведь и нам их прикрывать придется, крейсера — это ладно, утопим, но если и какой-нибудь «нарвик» прямо на «Куйбышева» выйдет, нам придется бить 65-й! Которых осталось, не считая двух ядерных, пять штук.
Погода заметно улучшилась, но волна и ветер хорошие. Однако мы, имея без малого сто тысяч сил на валах, выйдем нормально. А вот эсминцам достанется. Поставьте рядом «Гремящий», он же «проект семь», и послевоенный «проект 56», уже конца пятидесятых, о БПК вообще молчу, — вам сразу бросится в глаза разница в высоте борта, да при коротком полубаке «семерок» (даже у «тридцаток», пришедших «семеркам» на смену еще при Сталине, борт выше, а полубак доходит почти до первой трубы, у последующих корпус гладкопалубный, с подъемом к носу). Плюс неудачная система набора, продольно-поперечная (кто не моряк, поясню: в середине корпуса силовые элементы идут вдоль, а в оконечностях — поперек), большой беды в этом не было бы, если бы не слабое место на стыках. Ну что стоило стрингеры продольные делать в шахматном порядке, разной длины, чтоб стык вдоль «размазать»? Для внутренних морей, Черного и Балтики, еще терпимо, а вот на океанской волне опасно, «Сокрушительный» в шторм как раз по кормовому стыку переломило, «Грозный» весной еще по носовому едва не… И ведь не переделать уже никак, основные корпусные конструкции, проще новый эсминец построить с учетом всех рекомендаций. «Новики», кстати, в этом отношении лучше — и на волну всходят легче, и корпус относительно прочнее.
Вот он, «Куйбышев», на такой волне идет довольно ходко. Обмениваемся опознавательными, порядок есть порядок. И — на погружение.

Подводная лодка Щ-403, Баренцево море.  
— Мачты на горизонте!
— Боевая тревога! Срочное погружение!
Вряд ли это фрицы — курсом от наших баз. Но Устав есть Устав: любой встреченный в море корабль в военное время считать противником, пока не убедимся в обратном.
— Акустик, контакт?
— Есть контакт, тащ командир, пеленг… Эсминцы, идут средним.
— Перископ поднять. Наши, «новики», курсом вест.
Трехтрубный силуэт ни с чем не спутать. Нет таких кораблей у фрицев, по крайней мере на северном театре. Да и мы на тех, с кого начинался Северный флот, еще в тридцать третьем насмотрелись, в мирные годы! Три их всего, но «Либкнехт» в ремонте, выйдет не скоро. Значит, видим сейчас «Куйбышев», «Урицкий», вот они. Наблюдаем, пропускаем мимо.
И тут по корпусу, как песок. Что такое гидролокатор, уже знаем. И эсминцы курс сменили, прямо на нас. Вот блин, потопят же свои!
— Срочное всплытие! Дать опознавательные.
Только бы не начали сразу стрелять — в начале войны мобилизованные рыбаки этим часто грешили. Нет, все в порядке, узнали — сигналят в ответ. Тоже опознавательные — и вопрос: а что мы вообще тут делаем, позиция наша южнее должна быть. Ну так отошли мы на норд, совсем немного. И еще с вами сближались, чтобы взглянуть. А могли и утопить по ошибке — будьте осторожнее. Удачи, счастливого плавания.
И уходят курсом вест-норд-вест, скорость примерно узлов семнадцать.
И как они нас заметили на таком расстоянии? Немцы бы точно не засекли! Акустик, ты их за сколько услышал? Что значит которых? Как, еще третий был кто-то? Уверен? Что значит тихий очень, едва слышно было, уже после того, как нас облучали? И пеленг так же быстро менялся, как эсминцы? Ох, ты ж!
«Куйбышев», «Урицкий». Ну точно… «Моржиху» на охоту повели. Секретная информация, но так видим же: как она в гавань, так и эти двое обязательно. Ой, что-то будет! Сначала, еще в июле, немецкий конвой возле Нарвика как корова языком слизнула. Помните, тогда еще англичане пытались присвоить, но сдулись быстро? Затем «Лютцов» с эскадрой… После в Карском море пропали четыре лодки фрицевские. Они точно на ее счету, а кажется, их там больше утопло, да и «Шеер»… Без нее никак не обошлось! Затем «Тирпиц» с компанией… Как это англичане объявили, что они? Так на заборе, знаешь, тоже много чего объявить можно. А как тогда адмирал фрицевский к нам в плен попал со всеми шишками штабными, когда их по Мурманску прогнали напоказ? У Порсангера побоище, когда разгромили еще один фрицевский конвой. И в Лиинахамари три транспорта взлетели на воздух прямо в порту. А что сейчас вам, фрицы, будет так горячо, что лучше утопитесь сами!
Сделали, значит, наши, как «Пионер» Адамова. Ясно, что втайне делали. Почему только одну? А ты ее у пирса видел? Ну а теперь представь: вот в «щуке» нашей тонн, как в тральце, а что построить дороже и дольше? А если «Моржиха» размером с линкор? И обошлась нашей казне, наверное, как целых два линкора. Так и есть: в Молотовске «Белоруссию» дважды закладывали, первый раз якобы брак, второй раз объявили, что отмена. Вот, значит, куда труд и металл пошли.
Семнадцать узлов под водой, на переходе то есть, это крейсерский ход для нее? Ну не знаю, что наши ученые, лучшие в мире, придумали, может, как у Беляева, аккумуляторы сверхмощные, может, как «Пионер», от температур в океане подзаряжается. Но вот построили — значит, изобрели что-то. И ясное дело, секрет, о котором нам знать не положено.
А ведь выходит, мы балтийцев и черноморцев переплюнули! Есть у нас на Северном флоте свой линкор, да еще подводный, сильнее любого другого. Вот подумай, мог ли даже «Марат» наш, при царе еще построенный, с «Тирпицем» справиться? А «Моржихе» что «Тирпиц», что «Лютцов», что «Хиппер» — все на один клык. Или, как «Шеер», вообще, в трофеи.
Ладно, нужны будем — позовут. Болтаемся тут, у Варангер-фьорда, и хоть бы какое фрицевское рыло в море высунулось… До чего дошли — за мотоботами охотились третьего дня! С другой стороны, не самоубийцы же фрицы в море лезть, где столько раз подряд огребли? Фюрер их от злобы всех адмиралов поснимал, гестаповцев во главе флота поставил, во комедия! Серьезно, когда у Петсамо драка с «охотниками» была, наши выловили кого-то. Узнали, что командуют теперь у фрицев на мостике не морские офицеры, а чины СС, и плевать фюреру, что этот чин моря раньше в глаза не видел, зато идейный! Долго воевать так будут, клоуны, до самого морского дна.
Кого там еще бог или черт несет? Срочное погружение!
Вот базар-вокзал! Наши! «Баку» и все новые эсминцы! И лодки большие, «катюши», эскадрой идут. Так это и выходит эскадра: все серьезные корабли флота! И тоже курсом на вест! Это что же там такое будет? Если «девятнадцатый» конвой на подходе, то эсминцы понятно, зачем нужны, но лодкам там что делать?
С кем-то драка затевается большая! Кто там у фрицев остался? «Шарнхорст», «Ойген», «Нюрнберг», «Лейпциг». Ну, может, и нам что-то перепадет…
А ведь мимо прошли, нас не заметив… Неужели все же в прошлый раз «Моржиха» нас обнаруживала, не эсминцы? Ясно тогда, как она лодки фрицевские кушает. Всплываем.
Радиооповещение по флоту? Фрицевский конвой, идет на Киркенес, в охранении — «Ойген» и «Нюрнберг». Большой конвой, если его крейсерами прикрывают. Вот, значит, куда наши прошли всей силой. И «Моржиха» впереди. Ну, песец вам, фрицы, большой и толстый!
Интересно, от конвоя хоть что-то останется? Или достанется на нашу долю, а то мы ведь позицию без приказа покинуть не можем. Или рискнуть — Киркенес-то рядом?

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море.  
Песец вам, фрицы: я вас вижу, а вы меня пока нет. Третья уже субмарина…
Сначала с нашей «щукой» разошлись. Нет, по сигнатуре акустической опознали своих, но порядок есть порядок. И записывали мы «портреты» наших «щук» в других гидрометеоусловиях, что погрешность дает: а вдруг у немецких или английских лодок картинка выходит похожая? Так что покажи личико для гарантии, что наш.
Ну а после началась охота. Вначале все было обыденно, до скуки. Как задачу на полигоне отрабатывали, причем в той же команде — «Куйбышев» и «Урицкий». А от фрицев в данном случае не зависело ничего. Примерный район нахождения цели известен — по пеленгации, когда на связь выходила. Точнее навестись — по акустике. И — заход эсминцев в атаку по нашему целеуказанию.
С более поздними лодками так бы не вышло. Это ведь получалось, как вслепую рисовать, по подсказке извне: влево, вправо, вверх. Попробуйте, что будет в итоге? Но три-четыре узла экономичной скорости этих  субмарин, совершенно недостаточно, чтобы успеть выйти из-под удара. С немецкой «электролодкой» XXI серии (год сорок пятый) это могло уже не сработать, хотя все равно мы ее загоняли бы, ей энергии не хватило бы много раз вперед прыгать, как даже на «семерке» фриц с нами проделал после Порсангера, но побегать бы и нам пришлось.
Но тот фриц был какой-то неправильный. Эти же действовали по шаблону — нырнуть, затаиться. А дальше им песец. Две штуки. Номера утопленных для отчета? Дома радио фрицевское расшифруем, кто там у них не вернулся.
Периодически мы подвсплывали, чтобы получить картинку на радаре, выставив антенну. Ну нет пока радиолокации на старых эсминцах, потому приходится работать нам. Ночь, но теоретически можно было ожидать, что прилетит разведчик с бортовым локатором, вызовет бомберов и подсветит им «люстрами». Хотя и маловероятно, но бдим.
И вот надо же так случиться, что очередную цель засекли как раз в этот момент, причем не акустикой, а радаром. Что не работали локаторы в эти годы на наших частотах, а значит, фрицы нас по излучению не засекут, это мы сообразили давно. Но тогда выходит, мы можем и торпедами атаковать из-под перископной антенны! Если ночь и поднятую антенну не видно… Фишка в том, что так элементы движения цели определяются много точнее, чем по акустике, тем более в пассивном режиме. А значит, можно стрелять местными торпедами гораздо точнее — и двумя, а не четырьмя, и с большего расстояния.
Да уж, крепки задним умом! Что стоило прежде на полигоне сообразить и проверить. Теперь нас шаблон подвел: антенна локатора больше самого перископа заметна, и выходить под ней в атаку накоротке — это самоубийство, что по нашим временам, что здесь днем. А ночью, когда не видно? Вот оно, искусство военное, — любые тактические приемы хороши или плохи исключительно в контексте конкретных условий и возможностей противника. Переоценишь — упустишь победу. Недооценишь — потеряешь жизнь.
А так как на полигон нам уже не попасть, опробуем прием на этом попавшемся нам фрице. Устроим себе «тренировку на кошках» перед сражением с конвоем.
Про встреченную «щуку», оказавшуюся не на месте, помнили все. «Куйбышев» передал запрос в штаб флота, через двадцать минут ответили, что в указанных координатах наших лодок быть не может абсолютно точно. Как и союзников — по имеющихся у нас данным. Эсминцам было приказано ждать. А мы пошли на сближение. Пятнадцать миль до цели, идущей навстречу.
Смущала лишь акустика. Сигнатура не распознавалась. Может, виноваты были все те же гидрометеоусловия?.. Но более вероятно, что это была «девятка», ранее нам не встречавшаяся. Что несколько этих лодок сейчас включены в состав немецкой 11-й (арктической) флотилии, мы знали точно. Слышим уже отчетливо цель на акустике, пишем «портрет», в базе данных не обнаружен. Считаем, что «девятка».
Обстановка в ЦП вполне рабочая, боевая. Не первые дни уже воюем, привыкли. И противник — не «Вирджиния», управимся! Все работают четко и быстро. Пеленг, дистанция… БИУС загружен. Цель идет постоянным курсом сто тридцать, скорость четырнадцать, не меняется — просто идеальные условия для стрельбы. Интересно, куда это фрицы так спешат. Ход явно великоват для крейсерского. Неужели наши эсминцы обнаружил, пытается выйти в атаку? Ну, попробуйте, пройти-то вам придется мимо нас!
Дистанция двадцать кабельтовых, пеленг тридцать. Двумя торпедами — залп! Остаемся на перископной, ждем. Если промажем, радио на эсминцы, подойдут меньше чем за полчаса, и работаем по прежнему варианту.
Кажется, фрицы услышали наши торпеды. Цель меняет курс. Поздно! Попадание одной. Лодке должно хватить. Оправдал себя новый метод. Если в лодку, девятьсот тонн на четырнадцати узлах, попали — по транспорту, тонн тысяч на шесть и узлов восемь, не больше, не промахнемся!
Объект тонет. Звук разрушения корпуса. Обстановка воздушная, надводная, подводная — чисто. Слышим даже наши эсминцы в двенадцати милях, по пеленгу сто пятьдесят.
И тут дернул меня черт!
— Всплыть, что ли? — спрашиваю Кириллова, все время боя пребывающего в ЦП (ценное все же качество у товарища старшего майора, быть рядом когда нужен, в прочее же время оставаться незаметным, не мешать). — Информация, однако…
— «Куйбышев» подойдет.
— Пока подойдет, пока найдет, там живых никого не будет, вода холодная.
В принципе я мог и не спрашивать. Просто информация о противнике никогда лишней не бывает. Секретность? Ну были у нас фрицы пленные на борту, и что? Упрячут их на «Норильск-никель» до конца войны минимум, а то и после лет на десять, как Кириллов обещал.
Радио на эсминцы: идти к нам. Наверху волна небольшая, иначе всплывать бы не стал — со шлюпкой возиться, когда через палубу перекатывает, — это удовольствие много ниже среднего, и ночью в шторм найти человека в спасжилете — это тоже забота еще та, даже для мирного времени огромный геморрой, ну а в военное очень часто — простите, следуем своим курсом: и вас не спасем, и задачу не выполним, и себя еще подставим.
Смотрим с мостика во все глаза и оптику. Нет никого, утопли фрицы вместе с лодкой. Хотя что там за огонек по курсу справа? В наше время были такие фонарики-«маячки» в аварийном снаряжении. Вон еще один, в стороне. Придется все же бот на воду. Петрович, проследи, чтоб все как положено, жилеты и страховка у всех.
Первого выловили прямо с борта. Мы подвернули слегка, чтоб корпусом от волнения прикрыть, и тушку подцепили багром, вытянули наверх. Тащат под руки в надстройку. И на мостик взлетает Петрович.
— Командир, это… подводная лодка «Трайдент». Британца утопили! Опять.
А в море — маячки. Еще четыре вижу. А один, похоже, плотик. Подбирать или не надо? Вот, приплыли! Прав ты был, тащ старший майор, надо было «Куйбышев» ждать. И что делать теперь?
— Так, Петрович, этому объявили, кто мы? По-русски говорили?
— Обижаешь, командир! — усмехнулся Петрович. — Спрашивали по-немецки. Мы же думали, фриц.
— Это когда вы по-немецки научились? Что-то я Сидорчука на палубе не видел.
— Так самое основное: фамилия, чин, должность? Кто командир? Какой корабль? Ну и стоять, лежать, не шевелиться, стреляю и прочее…
— Молодец. Теперь найди Сидорчука и спроси у него десяток мешков для мусора, прикажи шкерт нарезать на концы.
— Концы понятно, а мешки-то зачем? После допроса за борт — и так утонут, без гробов.
— Мля, мелкие мешки, на бошку! Как выловили, так сразу и руки вязать! Ну и орать при них по-немецки. Вот блин, их же еще вниз спускать в таком виде… Придется как тюки.
— Командир, а может, ну их к водяному? Или эсминцы подберут, кому повезет дожить. Погружение — и не было тут нас. И этого туда же, как допросим.
И Петрович выразительно взглянул за борт.
— Стоп! — заявил Кириллов. — Уж позвольте и мне. Товарищи моряки, ну вы ей-богу. Мы же не какие-нибудь чикагские гангстеры, схваченные за руку, а военно-морской флот великой страны. И вести себя должны соответственно. Меня вот очень интересует: а что британцы в нашей  операционной зоне делали? Я человек сухопутный, в ваши флотские дела не вмешиваюсь, но в курсе быть обязан. И помню, что штаб категорически утверждал: никаких англичан в этом районе быть не должно. А значит, пришли сюда они без уведомления, самочинно, что формально давало нам право при обнаружении считать противником, со всеми последствиями. И есть у меня ну очень сильное подозрение, что шли они по нашу душу.
— Это как? — спросил Петрович. — При случае — торпеду нам в борт, и ищи-свищи?
— Тоже не исключено, если мы подставились бы, — ответил старший майор, — но по минимуму — просто проследить и разобраться. Про конвой немецкий они ведь знают? Не нужно особого ума просчитать, что мы ему выйдем навстречу. А они, в стороне держась, смотрят и слушают, как это мы умеем фрицев так лихо топить. Ведь если бы вас не было, то могло бы и получиться: радары и акустика у них на голову лучше наших.
— Так вылавливать их — или на погружение? Время…
— Все равно подхода эсминцев ждем. А вот по большому счету их Адмиралтейство прихватить за руку, а то и самого борова, может, и выйдет. Что до секретности, так вы уже по-умному распорядились: мешки на головы, руки связать и распихать по одному в бельевые выгородки, где фрицев держали. Ну а дома уж позвольте моему ведомству с этим разобраться. По обстановке, видно будет — вернуть бриттов их командованию или исчезнут они без следа. Надеюсь, вы понимаете, что вам и всему экипажу, как придем, болтать о случившемся не надо? На случай, если будет решено второе. Не было тут никаких англичан, не видели вы никого и уж тем более не подбирали. О чем, кстати, должно быть записано и в журнале. Только вранья поменьше — все же документ. Обнаружили неизвестную субмарину, опознали как немецкую, атаковали торпедами, потопили. При последующем всплытии не обнаружили никого. Есть вопросы?
— А если у британского Адмиралтейства будут?
Старший майор лишь усмехнулся недобро.
— Очень сомневаюсь, что британцы признают, что их лодка влезла в нашу зону фактически с тайным заданием!
Да уж. И будет, как тогда, у Канина Носа. Подводная лодка флота Его Величества пропала без вести в Арктике. Русские, вам что-нибудь известно? Нет? Что ж, все ясно, но зачем настаивать и ставить себя в глупейшее положение? У короля много и кораблей, и храбрых моряков. Почтим память погибших и продолжим игру…
Хотя возможен вариант, если среди спасенных окажется командир лодки (надо полагать, он единственный на борту знал о подлинной цели похода, какой ему был отдан приказ). И если он даст официальные показания, ставящие в неудобное положение британское Адмиралтейство, будет очень весело. А уж какую политическую или торговую уступку за это стребуют наши с британцев, бог весть.
И выходит, мы не преступление военное совершили, злодейски утопив ничего не подозревавших союзников, а сделали полезное для Отечества дело?
К подходу эсминцев закончили. Выловили замерзших британцев, восемь штук (еще трое в воде, уже без сознания, и четверо на плотике). В рубке сразу их вязали, надевали на голову пластиковый мешок и спускали в таком виде вниз, в процессе не говоря ни единого слова по-русски, зато громко произнося немецкие команды и брань. Рассадили пленных поодиночке, подвергнув первичному допросу в присутствии Кириллова — фамилия, звание, должность? — пресекая любые вопли не в тему кулаком в морду или под ребра. Как и ожидалось, среди спасенных оказался командир лодки, коммандер Митчелл. Что вызвало удивление Саныча — по его данным из нашей истории, для лодки «Трайдент», которая успела чем-то отличиться, значилась совсем другая фамилия. Нам какая разница? А пример наглядный, что историю меняем. Надолго еще нашего «послезнания» хватит?
Мук совести я не испытывал абсолютно никаких. Ну не люблю я британцев! Еще с тех пор, как отец мне рассказывал про своего деда, а моего прадеда, которого англичане в девятнадцатом держали в концлагере на острове Мудьюг. А вы что, не знали, что концлагеря не фашисты придумали, а просвещенные мореплаватели? Впервые использовали в войну с бурами, а в Гражданскую и у нас под Архангельском. Причем, что характерно, на бело-красном фронте британских солдат почти что не было, зато вдоволь грабили и резали мирное население в тылу пока наши не вышвырнули их оттуда в двадцатом. Пикуль в «Из тупика» про те события, в общем, верно написал. А если будете в Архангельске — стоит там на площади английский танк-трофей в память о тех боях с британскими интервентами и их холуями на нашей советской земле. Помнят об этом на Севере — о чем забыл в свое время царь Борис Ельцин, в визит их королевы в Питер в девяносто шестом ляпнувший, что «наши страны в этом столетии друг с другом не воевали».
А высшая военная награда Англии, «Крест Виктории», отливается из бронзы русских пушек, взятых британцами в Севастополе. За это что бы такого в этой истории нам учинить наглам в ответ?

Капитан 3-го ранга Большаков Андрей Витальевич. Вблизи Петсамо.  
Атака «людскими волнами» — это глупость пьяных идиотов или тактический прием? Если вы однозначно за второе… Фильм «Чапаев» помните? И что есть «психическая атака», как не это же самое? А ведь беляков можно назвать кем угодно, но вот только не идиотами, не знающими военного дела! Враг — да, но сильный, опытный, умелый.
Кстати, что говорить о фильме, то ошиблись братья Васильевы в одной детали (а может, сознательно поступились, ради эффекта): никогда не было у каппелевцев, с которыми сражалась 25-я чапаевская, такой формы — черные мундиры, белые фуражки. Так марковцы выглядели, одна из частей Добровольческой армии, Юг России, где Чапаева быть не могло. Но зато такие кадры получились!
Глупо идти под пули, как на параде? В ту же Гражданскую беляки город Пермь взяли такой вот атакой, без выстрелов, в штыки. Причем с малыми своими потерями. Или прочтите, как наши штурмовали Перекоп и Волочаевку, строем и под музыку оркестров. Да и фрицы в сорок первом…
Скажете, это против слабого противника проходило, плохо обученного и вооруженного, у кого нервы не выдерживали? А как тогда китайцы в Корее против американских войск, которые никогда на нехватку огневой мощи не жаловались и патронов не жалели, проводили такие атаки успешно, причем опять же с меньшими своими потерями, притом выполнив боевую задачу?
Спросите, при чем тут мы? Спецназ ставить в строй «людской волны» — это полный маразм, тут я полностью согласен. Так в том-то и дело, что грамотная атака «волной» — это не только и не столько толпой и в полный рост на пулеметы. Это по большому счету лишь статисты. А одна из главных ролей — как раз наша.
Конечно, хорошо было бы — «огонь артиллерии, танки, пехота». Завалить оборону врага снарядами, по нормативам сорок пятого года, затем — атака с прикрытием брони. А если нет у нас здесь и сейчас ни стволов, ни боеприпасов в требуемом количестве? И танки по тундре с ее болотами и валунами мало где пройдут? Пехота есть, но лишь в чуть большем числе, чем у обороняющихся (а надо, как вы слышали, наверное, в тройном).
А вот что будет, если скрестить «людские волны» с тактикой штурмовых групп? Выдвигаются заранее, затемно и тщательно маскируются ближе к вражеской позиции или даже за ней. Артподготовки нет — по той простой причине, что снарядов мало, а противник — в блиндажах (или в «лисьих норах», вырытых прямо в траншее и укрытых стальными листами). И если нет возможности залить все огнем, то лучше и не расходовать боеприпасы.
И что делает противник, когда впереди поднимаются в рост сотни фигур в серых шинелях и раздается дружное «ура»? Правильно, вылезает из укрытий, занимает позиции и начинает стрелять в ответ. А дальше уже начинается наша работа.
Если опорный пункт фрицев рассчитан на взвод или меньше (были у них и такие), а мы расположены удачно, то можно и без премудростей: подползти сзади, закидать гранатами и в ближнем бою добить. Но такое все же случается редко.
Тут очень хорошо работать снайперам. Под шум боя не засекут, а своих жмуров примут за шальные пули-дуры. По опыту Чечни, иногда даже полезнее было ставить пулемет просто для «шумового оформления», пусть садит в белый свет как в копейку — зато для снайпера идеальная маскировка. Вот так и здесь — по фрицевским пулеметчикам, офицерам, наблюдателям, корректировщикам прежде всего. Ну и конечно — по связным, подносчикам, санитарам, всем, кто пробирается из тыла на позицию или с позиции в тыл. Также смотри пункт предыдущий, очень хорошо применяется до него.
Естественно, когда фрицев много, снайперам всех не выбить. Зато реальный риск, что все же обнаружат и забросают минами, потому самое простое и первое, чем мы занимались, — это работали корректировщиками. Когда немцы занимали позиции, вот тогда и начинала бить наша артиллерия, уже не вслепую, а прицельно. Рации не только наши, но и местного производства — пока из первой, малосерийной партии — вполне с задачей справлялись, как и новые 160-миллиметровые минометы, в той истории появившиеся в сорок третьем, а здесь раньше на год — и самые первые попали на войсковые испытания к нам, на Север.
Одни, два, три залпа по траншеям, пока уцелевшие фрицы не попрячутся в укрытия, оставив немногочисленных пулеметчиков и наблюдателей (русские ведь атакуют!). И вот тогда включались наши снайперы, а артиллерия или прекращала огонь, или резко снижала темп. Дальше — варианты: или фрицы снова занимают позиции и попадают под новый артиллерийско-минометный удар, или они лишь заменяют пулеметчиков, нам на убой, или наша пехота наконец врывается в траншею и берет всех на штык. Просить подкрепление или вызвать артогонь нельзя: связи нет — работают наши «глушилки», телефон мы перерезали, связистов — тоже. Авиация в воздухе, преимущественно наша. При попытке отступить мы уже включаемся с азартом: бить по бегущим — это одно удовольствие. Что остается фрицам? Лишь сдаваться или погибать.
Вот так примерно и выглядела хорошо организованная атака «людскими волнами», без которой обойтись было нельзя: необходимо траншею занимать, ставить точку. Причем потери у врага стопроцентные — когда «волна» наконец доходит, вырезают всех. А вот наши потери были существенно меньше китайских в Корее, где именно описанная тактика достигла совершенства. И дело было не только в том, что у амеров там были и господство в воздухе, и надежная связь, а значит, помощь соседей. Китайцы могли позволить себе роскошь не считать потерь — а мы нет. Потому наши бойцы, хотя бы самой первой «волны», несли чучела, сделанные из шинелей, которые выставляли из-за камней с криком «ура», привлекая немецкий огонь. А действительно шли вперед, когда мы радировали: фрицы попрятались, наблюдатели выбиты.
После первых дней фрицы пытались нас перехитрить: не реагировали на «ложную» атаку и получали сперва выбитых пулеметчиков, затем атаку настоящую. Хорошая связь — это великое дело: штурмовые группы, артиллерия и пехота работали, как один оркестр. И фрицы не выдерживали.
Так и наступаем. Завтра будем брать Петсамо. Посмотрим в действии нашу тактику городских штурмовых групп.

От Советского Информбюро, 7 ноября 1942 года. 
В районе Сталинграда продолжались бои с противником. Бойцы Н-ской части выбили немцев из двух укрепленных пунктов и уничтожили до роты пехоты противника. На другом участке обороны города наши подразделения разрушили 9 дзотов и истребили 180 немецких солдат и офицеров.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море.  
Ну вот, не было печали! Только с британцами разрулили…
Отчего их на эсминцы не пересадили? Как товарищ старший майор заметил: а если политическое решение будет, что нет и не было никаких англичан? С команд эсминцев поголовно подписку брать, и то риск, что кто-то сболтнет. Ну а мы сами по себе секрет уровня ОГВ, никому не скажем.
Так что сидят пока союзнички в выгородках ГБ (грязного белья, а не застенки кровавой гэбни, это у них еще впереди). Вообще-то надо было их в медблок, хотя бы тех, кого из воды выловили, — воспаление легких после холодной ванны очень вероятно, а антибиотиков в массе еще нет. Были бы у нас на борту «большаковцы» или группа из НКВД (надо бы Кириллова просить, а то третий раз уже пленных принимаем), так бы и сделал. Людей лишних нет, охранять некому — по боевой тревоге всем положено на своих постах. Так что посидят и в выгородках, до базы не помрут, не слишком там холодно, жить можно. И так Петровичу головняк: они же жрать-пить-гадить должны? А если опять буйный попадется, как тот фриц? Пока Князь им снотворное дал, на полсуток минимум хватит.
По жизни тут не морячки должны были сидеть, а те, кто их послал. Или сам англицкий боров. Потому что если наши решат — исчезнут британцы, как камень в воде, и следов не найдет никто. Никаких зверств — просто государственные интересы.
И единственно, что меня заботило сейчас — это если кто-то из англичан начнет по корпусу колотить в самый неподходящий момент, привлекая фрицевские глубинки. Вдруг попадется на всю голову больной? Придется тогда убивать, быстро и жестоко.
А пока можно и пойти вздремнуть, чтобы быть со свежей командирской головой.
Но спокойно уйти поспать мне не дали. Как перед Порсангером — уже традиция, однако!
— Акустический контакт, групповой, пеленг двести сорок, очень слабый. Предполагаю конвой, дистанция сто миль!
Они! По пеленгу — норвежское побережье. Кто еще может там толпой переть? Только те, кого мы ждем. Почему без предупреждения? Наши должны были радиообмен засечь или сообщения о том расшифровать. Ладно, идти можно в полном радиомолчании, а как взаимодействовать со своим же ОВРом и авиацией? Они же должны быть в курсе, что свои идут?!
Хотя я бы на месте их главного, озаботясь секретностью и возможной утечкой, прописал бы все заранее, начиная от «дня Икс». Раздал бы всем исполнителям на местах запечатанные пакеты — и «вскрыть по кодовому сигналу», в этот самый «день Икс», когда конвой, например, выйдет из порта отправки. Ладно, об этом после. А вот что делать сейчас?
Ухов, готовь сообщение в штаб. Сейчас выйдем на перископную, поднимем антенну. Саныч, карту! Сто миль для группы сильно шумящих — вполне реальная дистанция обнаружения, могло быть и больше. Но считаем сто — по худшему. Ход конвоя десять узлов — это максимум, ну не дают сейчас транспорты больше, особенно стадом, так что тут они будут через десять часов. А вот где наши должны быть, которые второй эшелон, — «Баку» с новыми эсминцами и «катюши»? Их выход из Полярного был запланирован лишь сегодня днем — или по нашему сообщению, экстренно. Допустим, они стоят там в двухчасовой готовности, ход у «катюш» хороший, так что эскадренно они могут выдать и двадцать узлов вместе с эсминцами. Рассчитаем место встречи — снова получается у Порсангера, даже к востоку. Слишком близко от Киркенеса, конечного пункта! В Лиинахамари они не пойдут — восточный берег фьорда уже наш, порт находится под огнем нашей артиллерии. Хотя крейсера могут своими пушками сильно наломать дров.
Значит, «Воронежу» сольный выход. И наш «бонус» в том, что немцы не могут остановиться, переждать, повернуть — они должны идти дальше. Иначе наши возьмут уже и Киркенес. Так что можно не бояться спугнуть противника. Подкреплений ему взять неоткуда. Только то, что есть: два крейсера, четыре или пять эсминцев. С авиацией у немцев сейчас большие проблемы: и потери над сушей в попытках хоть как-то помешать нашему наступлению, прикрыть свои войска при нашем превосходстве в воздухе, и запас горючего они давно не пополняли, нашими стараниями, и день сейчас короткий. Лодки их ближние мы выбили, вот с тех позиций, на карте отмеченных, они могут подойти — если получат заранее приказ, если нас прежде обнаружат. Тогда придется поработать снова нам и «Куйбышеву» с «Урицким». Нашу группу обнаружить не могли — связь в штаб пойдет в режиме сжатия, нет еще такого в это время, хотя появится вот-вот, точно помню, что фрицевские лодки уже применяли в сорок четвертом. А наша связь с эсминцами — только УКВ и малой мощности, на берегу услышать не должны.
Саныч, выводи нас вот в эту точку. Изобату двести не переходить. Ход скрытный, девять. Петрович, пока за меня. Ну а я четыре часа все ж сосну, чтобы на свежую голову. Если что, будите.

Генерал Дитль.  
Штаб Двадцатой немецкой армии.  
Это катастрофа. Как такое возможно?!
По нашим оценкам, у русских было совершенно недостаточно сил для серьезного наступления, даже с учетом новоприбывших частей, о которых удалось узнать нашей разведке. Опираясь на подготовленную оборону и превосходство в тактике, мы были уверены в своем успехе. Пусть русские рискуют — многие у нас в штабе считали их поведение блефом, единственно направленным на то, чтобы не позволить нам снять хоть какие-то войска (особенно авиацию) под Сталинград. Страшно представить, что было бы, успей мы действительно что-то туда отправить!
Проблемы со снабжением и с удачными русскими диверсиями в нашем тылу были неприятными, но не более того. Хотя трудности с горючим начались еще в начале ноября. Но конвой должен был прийти через неделю, и мы не придали этому факту должного значения. А надо было бить тревогу, черт возьми! Особенно если бы удалось предвидеть этот идиотский приказ — вывезти в порт Киркенес еще двести тонн концентрата с никелевых рудников! И это когда не хватает топлива везти на фронт боеприпасы… Я начинаю думать, что группенфюрер Рудински был прав с его маниакально упорными поисками мифического «русского шпиона». Как иначе объяснить, что русские буквально в первый же день с невероятной меткостью прицельно накрыли все наши важные объекты в прифронтовой полосе — штабы, склады, даже госпиталь? Стреляли и бомбили, точно зная расположение. В результате мы потеряли больше половины всех запасов, выданных в войска. И что еще хуже, потеряли управление войсками.
Эти непонятные помехи — они были и раньше, но теперь мы абсолютно убеждены в их искусственном происхождении, когда при попытке связаться с кем-то эфир тут же забивается или хаотической морзянкой, или немецкой же бранью, а в последний день — буквально адской музыкой, «Ду хаст Миш» и что-то еще. Причем русские, судя по их действиям, проблем со связью не имеют. И бьют нас нашим же оружием — взаимодействием, маневром, концентрацией сил. Мало того, они, по-видимому, еще и пеленгуют наши радиостанции — было несколько случаев, когда наши корректировщики или штабы после выхода в эфир подвергались артиллерийскому удару или налету штурмовиков. Запрет пользоваться рациями и опора на телефонную связь тоже не спасает — кажется, весь наш ближний тыл кишит русскими диверсантами, они режут провода и убивают связистов. Приходится посылать людей на линию под охраной минимум отделения солдат, но и это не спасает от пуль русских снайперов (!) в нашем тылу. Причем, что самое невероятное, ночью! Среди солдат уже ходят слухи о русских охотниках из Сибири с волчьими глазами. А офицеры даже в тылу стараются ничем по внешнему виду не отличаться от рядовых.
И страшно не хватает людей. С захваченных русскими наших опорных пунктов не спасается почти никто. Мне уже приходится приказом ставить в строй тыловых, но не обученные пехотной тактике они несут большие потери, однако иначе фронт просто рухнет! Вопли «министра-президента» Видкуна Квислинга «о диких ордах с востока и долге каждого арийца» уже не помогают: проклятые трескоеды не хотят идти служить в дивизию ваффен СС «Норд», да даже если бы и хотели, их предстояло бы еще обучить, вооружить, организовать, а времени нет! Что мы будем делать, когда уже не хватит людей поддерживать части хоть в половинном составе, не знаю. По норме, полк, потерявший треть личного состава, должен отводиться в тыл на пополнение. Если бы мы здесь поступили так, нам пришлось бы открыть фронт, не оставив там никого.
Нам не может помочь люфтваффе. Во-первых, из-за тех же проблем со связью помощь всегда опаздывает, а во-вторых, у русских оказалась неожиданно сильная авиация. И опять же, их самолеты всегда оказываются над нужным местом в нужное время. Эти штурмовики уже стали проклятием для наших солдат, а также колонн на дорогах — движение по ним в светлое время просто невозможно! А когда русские истребители атакуют наши «юнкерсы» еще до линии фронта, заставляя сбросить бомбы на нас же, как это действует на моральный дух войск? Мы стали бояться чистого неба, такого не было еще нигде и никогда.
И как русские додумались тащить сюда тяжелые танки? На местности, считающейся танконедоступной. Причем половина этих КВ — огнеметные. А у нас нет противотанковой артиллерии в нужном количестве. Приходится ставить на опасных направлениях ахт-ахты, что еще больше развязывает руки русской авиации. Но русские дьявольски умело взаимодействуют танками, артиллерией и пехотой. Еще два-три дня таких боев, и у нас не останется тяжелых зениток. А у тех, что есть, не будет бронебойных снарядов.
Случилось самое страшное. Русские каким-то образом научились воевать. Раньше мы были уверены, что сильнее их качественно, если в бою равным числом. Теперь они превзошли нас — их тактика нашу не повторяет. Как такое стало возможно?
Мне доложили, что русские вышли к Петсамо. На сколько удастся их задержать там? На день, два?
Мерзавец Маннергейм! Захватил то, что считает частью «великой Финляндии», и все! Требовал от нас признания таковой всей Архангельской земли до Урала, а когда фюрер заявил, что это лесная кладовая рейха, ответил, тогда и завоевываете ее сами! Впрочем, сомневаюсь, что финны смогли бы быстро найти и перебросить сюда пару дивизий — они не сделали это даже в прошлом году, когда мы штурмовали Мурманск. И очень плохая дорога, грунтовая, не железная, от нас на юг, трудно по ней снабжать значительную группировку войск. Морской путь выходил быстрее и дешевле — до недавних времен. Кто же знал, что рейх не сумеет удержать господство даже над прибрежными водами?
Еще есть шведы — через Ботнический залив, до Лулео, дальше перевалка груза на машины, и все по тем же скверным лапландским дорогам. Причем это потребует от рейха политических уступок, что вызовет в Берлине недовольство. И опять же этот путь идет к Петсамо.
Когда Петсамо падет, мы будем отрезаны от южного пути. Или же нам придется отдать Киркенес и отступить в Лапландию, спасая свою жизнь. И с учетом того, что морской путь снабжения будет для нас закрыт, а у русских есть на Мурманск железная дорога, нам будет очень трудно, если вообще возможно, отвоевать потерянное обратно. А что скажет фюрер после того, что он сделал с флотом? Отправит меня вслед за Редером? Не хочу! Потому мы отступаем к Киркенесу. Нам передали, что конвой уже вышел. Он везет боеприпасы, горючее, и еще людей — маршевое пополнение и свежий пехотный полк, перебрасываемый из-под Осло. Надеюсь, этого хватит, чтобы выровнять положение, а корабельная артиллерия сумеет оказать нам действенную поддержку.
И если конвой не придет, нам остается лишь погибнуть всем во славу фюрера и рейха.

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж». Баренцево море, к северо-западу от Порсангер-фьорда.  
Дежавю, ей-богу! Почти то самое место, где конвой долбали. К югу от нас — участок пути конвоя от Хаммерфеста до Хеннигсвага, на входе в Порсангер-фьорд, в глубине — рыбачий порт и поселок Лаксэльв, около него — авиабаза Банак. Из всей этой географии для нас конкретно имеет значение, как фрицы пойдут: прижимаясь к берегу, прячась за островами, которых здесь почти как в финских шхерах, или по открытому морю? Первый путь в навигационном отношении просто опасен, особенно ночью, маяки и навигационные знаки тоже под вопросом — для рыбачьих ботов хорошо, а крупные транспорта? И все равно у Порсангер-фьорда конвой должен выйти на открытую воду. Второй же путь, согласно лоции, является основным для больших судов в мирное время, на безопасном удалении от берега и больших глубинах. Что для нас просто идеальные условия атаки!
И слава богу, на этот раз я нормально выспался, а теперь принимал доклады в ЦП. Ничего не случилось, вышли в заданные координаты, конвой от нас в сорока милях, по карте примерно здесь, прочего противника не обнаружено, эсминцы наверху, в миле за кормой. Кодированное сообщение из штаба флота: эскадра выйдет в точку рандеву через восемь часов. То есть уже к закату, если их не обнаружат люфты. Из чего следует, что опять же главную роль сыграть придется нам. Утешает лишь то, что наши в любом случае успеют перехватить конвой до Киркенеса. Но вряд ли сумеют его уничтожить — если крейсера останутся боеспособны. А значит, наши цели прежде всего не транспорта, а боевые корабли. Не мелочь, с которой наши «семерки» справятся сами, как было у Петсамо, а крейсера и «нарвики». Потому что даже одиночный эсминец «тип 36А», он же «нарвик», по огневой мощи близок к легкому крейсеру, пять 150-миллиметровых стволов против четырех 130-миллиметровых у наших «семерок». Платой стало почти вдвое большее водоизмещение, 3600 тонн против двух с чем-то у наших — и все равно вооружение было слишком тяжелым для таких размеров, корабли вышли очень «мокрыми», тяжело всходили на волну. И сохранился врожденный для германских эсминцев «порок сердца» — котлы на высоких параметрах пара, принятые на вооружение без должной проверки, с великолепными «бумажными» характеристиками, но очень капризные и ненадежные в реальной военно-морской практике (ни в одном другом флоте мира надежность котлов не становилась фактором, по-крупному влияющим на боевое применение кораблей). Что же важно для нас, противолодочное вооружение «нарвиков» было откровенно слабым: ни одной потопленной подлодки, нашей или союзников, на их счету в нашей истории не было.
Впрочем, будь у фрицев в конвое хоть «флетчеры», это вряд ли бы их спасло. Просто нам пришлось бы потратить невосполняемый боеприпас.
Радио на «Куйбышев»: держаться подальше. Для старых эсминцев попасть под огонь двух крейсеров, в том числе одного тяжелого, — это верная смерть. Да и «нарвики», по сути, «недокрейсера» — во французском флоте этот класс отдельно выделяли в «лидеры», отличая от просто эсминцев. И паспортный ход у них тридцать семь узлов — догонят (сколько реально, не знаю, но у «новиков» изношенные машины едва дают тридцать). Будем надеяться, что пока еще ночь, рассвет через три часа. И не рискнут немцы слишком далеко отдаляться от охраняемого конвоя, даже если крейсера и эсминцы идут не в непосредственном охранении, а в эскадре прикрытия, маневрирующей относительно свободно.
Еще информация к размышлению (и от разведки, и от послезнания). Если Z-25 на Севере давно, успел отметиться весной в боях с PQ-12 и PQ-13, то есть командир и экипаж там опытные, то Z-31 совсем новенький, флаг поднял в апреле и только-только завершил курс боевой подготовки, а Z-32 и Z-37 должны были пройти его в январе следующего года (в нашей истории). Это при том, что «тридцать седьмой» поднял флаг в июле, а «тридцать второй» — в сентябре (!), для него это вообще один из первых выходов в море. То есть от этих кораблей можно в равной степени ожидать как чрезмерной осторожности, так и идиотской храбрости, все в зависимости от характера командиров. И ошибки при самостоятельных действиях будут очень даже вероятны.
«Куйбышев» и «Урицкий» подчиняются. Хотя, как мне кажется, не слишком охотно. Оттянулись назад миль на пять. Вспоминаю данные по главному калибру немецких тяжелых крейсеров: максимальная дальность стрельбы по баллистике — восемнадцать миль, однако реально управление огнем обеспечивалось за тринадцать с полтиной, а оптимальной дальностью артиллерийского боя считались всего восемь. У нас торпеды достанут много дальше, для такой жирной дичи и 65-й не жалко. И что важно, сигнатура у нас в базе данных есть — записана с «Хиппера», который мы утопили вместе с «Тирпицем». «Нюрнберг», правда, нам еще не встречался…
Время идет. Медленно движемся на сходящемся с конвоем курсе. Глубина перископная, под килем — двести десять, а вот ближе к берегу уменьшается. Ну так нам туда не надо, и отсюда достанем. Фрицы-то не в шхерах идут, по открытому морю! Нам легче…
Дистанция двадцать. Уже отчетливо распознаем акустикой отдельные цели. Крейсер типа «Хиппер», еще один крупный военный корабль. Это, надо полагать, «Нюрнберг», пишем его в базу данных. Еще четыре «нарвика», восемь «купцов» и больше десятка эскортной мелочи. Для уточнения ордера эскадры и конвоя поднимаем антенну радара. Сличаем картинку с акустическими пеленгами. Ну, козлы! У фрицев что, их «комиссар» додумался до такого?
Не знаю, чему учат офицеров кригсмарине. Но вот я бы на месте их адмирала, если уж проложили курс не в шхерах, а в пределах видимости берега, однозначно разделил бы конвой с мелочью в непосредственном охранении, а эскадру прикрытия, крейсера и эсминцы — в отдельном ордере, мористее и впереди. Фрицы же шли, как в узости (не в шхерах): два эсминца впереди, строем пеленга, за ними — «Принц Ойген», дальше — восемь транспортов в двух кильватерных колоннах по четыре, за ними — «Нюрнберг», замыкают еще два эсминца. И мелочь на флангах, завесой, причем на обоих поровну, хотя и в шхерах могла бы затаиться наша лодка, Маринеско ведь «Густлова» в нашей истории от берега атаковал.
А нам что делать? «Ойгена» мы уже хорошо достаем, а вот «Нюрнберг»… Картина выходит смазанная. Выждать, когда будем полностью на фланге, сейчас их курс 80, наш — 210, пеленг — 230, дистанция — 18 миль… «Куйбышев» с «Урицким», да куда же вы лезете, до вас дистанция всего три, от немцев — двадцать! Ох, не зря я Санычевы данные зубрил, чтобы навскидку возможности противника представлять: на «нарвиках» были радары, FuMO21, дальность обнаружения по паспорту — восемнадцать километров, не миль; в реале же, если верить мемуарам, не больше пятнадцати; улучшенная модель, FuMO (не помню, какой номер), стабильно дающая двадцать километров, появилась на кораблях кригсмарине лишь в сорок четвертом. И были те радары примерно такого же качества, как котлы: доподлинно известно, что в бою против конвоя PQ-13 в марте этого года из трех «нарвиков» лишь один, Z-26, имел исправный локатор. И точность тех девайсов была хреновой, ошибка по пеленгу — три градуса, так что это не более чем станции обнаружения, а не «слепой» стрельбы. Поэтому надеюсь, что наших не увидят. По крайней мере пока не наступит рассвет.
А зачем, собственно, нам дуплетить? Наша ближняя, тактическая задача — задержать конвой до подхода наших. (Ну не хватит у «Воронежа» торпед всех перетопить, а «Граниты» тратить жаба душит!) Что сделает это с большей гарантией? Правильно, спасательная операция. Знать бы, на каких транспортах — груз, а на каких — живая сила, но определить это по радару и акустике невозможно. Так зачем определять?
У «Ойгена» экипаж — тысяча шестьсот. Плюс на нем же еще и адмирал со штабом. Пока будут вылавливать уцелевших, время идет.
БИУС, данные введены? Бурый, только «Ойген», одна 65-я, пуск!
Ждем. Только бы не как тогда, у «Тирпица»! Чтоб еще какой гад на себя перехватил. Не должно быть, идут постоянным курсом, ордер не меняя. И срисовали мы их четко, не акустикой, а радаром.
Доклад: пеленги цель один, совпали, взрыв! Видел я, что сделать могут «шестьдесят пятые» с «Хиппером», «Лютцовом» и «Кельном». Должен утопнуть. Впрочем, если фрицам невероятно повезет, тем более спасать ценную единицу флота надо? Даже если снять команду, полторы тысячи человек, на тральцы? Не смешите. Тут что-то покрупнее нужно.
Всплываем на перископную, поднимаем антенну. Что на радаре?
Два головных «нарвика» идут на нас. Черт! Торпеду в последний момент засекли по пеленгу? Гидролокатор у них был тьфу, а вот ШПС очень хорошая. Если они сейчас «новиков» увидят, придется бить. «Гранитами», коль пошла такая пьянка. Потому что при стрельбе местными торпедами, что 53-38У, что ЭТ-80, не факт, что стопроцентно утопим обоих! Накоротке выходить придется, а мы все ж не «щука». Значит, будем работать с гарантией. Жаба, умолкни, наших бьют!
ТриЭс смотрит на меня вопросительно. Стрелять сейчас самое время.
Отворачивают! Идут вдоль конвоя противолодочным зигзагом. Ищут лодку, которая сумела подобраться в ночи и вогнать торпеду в их флагмана. Строго по уставу и шаблону. Что тут еще могло быть? В общем, правильно решили фрицы, вот только торпеды, бьющие за восемнадцать миль, в их канон никак не вписываются. А отметка «Ойгена» с экрана локатора исчезла — утоп все же! Интересно, скольких немцы выловили из бывших на борту без малого двух тысяч? Потому что, согласно мемуарам, «Хиппер» в боевые походы в Атлантику брал сверхштатных еще сотни две, практика эта в кригсмарине была очень распространена, может, и на «Ойгене» тоже?
Фрицы двинулись дальше. В том же самом ордере, конечно, без «Ойгена», с чуть измененным строем. Один «нарвик» — впереди, второй — мористее и впереди, мелочь тоже к голове колонны стянулась — ну да, субмарины этих времен предпочитали атаковать с носовых курсовых углов. А мы идем на сближение к последним в ордере — «Нюрнбергу» и эсминцам. «Куйбышев», блин, оттянись назад! Через час рассвет, тогда вас точно обнаружат!
Конвой проходит мимо нас. До замыкающей пары транспортов две мили. И милей ближе «восьмисоттонник» уже прошел прицел, удаляется влево. До «Нюрнберга» дистанция двадцать пять кабельтовых! Может, сэкономить «шестьдесят пятую»? Нет, все ж нет стопроцентной гарантии, что попадем. А проблем от его пушек может быть вагон, что «новикам», которые рядом, что эскадре из Полярного. Так что бьем по нему и по транспортам.
Просто чувствуется напряжение в ЦП. Видяева бы сюда для мастер-класса! Команда — доклад. Готовность. БИУС принимает данные по выбранным целям. Одна «шестьдесят пятая» по «Нюрнбергу» и четыре 53-38У по транспортам, идут очень удачно, почти в створе! Залп! И сразу, с разворотом вправо, уход на глубину. Два эсминца в тридцати кабельтовых, замыкающие ордер, идут сразу за крейсером, это может быть очень серьезно. И тральщик, если заметил пуск торпед, сейчас развернется на нас.
Глубина сто пятьдесят, под килем — семьдесят. Курс — 315, скорость — девять. Удаляемся после атаки от конвоя. И слушаем. Эсминцы идут, как прежде, а вот тральщик изменил курс, похоже, ищет нас!
Пеленги цель два совпали, взрыв! «Нюрнберг» — последний легкий крейсер кригсмарине, не ходить ему в этой истории под нашим флагом и именем «Адмирал Макаров» после сорок пятого, доставшись нам по репарациям. Хотя пользы от него было мало, тогда уже «Свердловы», проект 68-бис, серийно вступали в строй, так что служил трофей у нас совсем недолго, быстро разжаловали в учебные, а уже в конце пятидесятых списали. Тут без вариантов — для корабля всего в восемь тысяч тонн шанса уцелеть после попадания «шестьдесят пятой» не существует даже теоретически. И девятьсот человек экипажа — это вам, фрицы, малая плата за Таллин и Севастополь!
И еще три взрыва, пеленг цель три, цель четыре. Оба?! По оценке на планшете, два попадания в концевой транспорт ближней колонны и одно — в концевой дальней. Первый, значит, утоп гарантированно, второй с вероятностью процентов восемьдесят. Все нашим меньше работы!
А вот то, что наверху мне ну очень не нравится! По звукам, явно идет артиллерийский бой. «Куйбышев», твою…! Влезли все же! Так, на планшете… Бурый, готовность аппаратов? Всех! Рассчитывай на местные, но на всякий случай 65-е тоже готовь! Всплывать на перископную — отставить, тридцать метров! Курс — 180, скорость — девять. С мелочью наши старички если не справятся, то отобьются, весовые категории одинаковы. А вот два «нарвика», «недокрейсера», в сумме — огневая мощь крейсера полноценного, с которым «новикам» постройки шестнадцатого года связываться смертельно опасно. Короче, если эти два фрица, что пока смирно следуют своим курсом, замыкая ордер, займутся нашими всерьез, то это песец.
А значит, нам снова в бой. Странно, однако, фрицы идут, как на параде — постоянным курсом, не меняя скорости. Может, это и есть те, которые недоученные? Их проблемы. А нам легче стрелять. А ведь получится всплыть на перископную, уточнить по РЛС. Темно еще…
Дистанция двадцать два кабельтовых, цели идут прежним курсом. Мелочь слева могла бы нам угрожать, но там сейчас драка, и серьезная. Не знаю, как там наши старички кого-нибудь потопят, но связали конвойцев боем они качественно. Шумы торпед в воде, два, нет, уже три взрыва! Нам не мешает никто. Залп!
И взрывы через положенное время — пеленги совпали. Два и два — попали все?! БИУС и радар XXI века по неманеврирующей цели — убойная вещь! Радио на «Куйбышев»: выходите из боя, мы отработали, отходим! Если головные «нарвики» сейчас повернут, то или нам придется их «Гранитами» бить, или они наших утопят!
Ныряем на сто пятьдесят и обходим место боя по широкой дуге, прибавив оборотов. В свалке от нас просто толку нет, не разберем, где свои, — зато риск. А вот так, отойдя на дистанцию и готовясь к стрельбе, вполне можем поработать «лесником, который разгоняет всех». Не, фрицы в голове ордера не поворачивают. Вообще-то я их понимаю: а вдруг весь этот шум в хвосте — лишь отвлекающий маневр? А ведь «глушилка» на «Куйбышеве» работает, и темно. Хотя светает уже. Но все равно без связи у фрицев серьезные проблемы, если вне пределов видимости!
— Товарищ командир, связь по «Дракону» с «Куйбышева»! Третий в ближней колонне — это войсковой транспорт!
Как рассмотрели? Хотя если по надстройкам видно, что грузопассажир или даже пассажирский… Батальон сотни в четыре еще можно запихнуть в твиндеки обычного грузовоза, поставив временные нары и печки, а вот полк тысячи в две везти как скотину, да еще на Севере, не в теплом Средиземноморье, никак нельзя. Союзники через Атлантику солдат на «королевах» возили, тех самых, которые «Голубая лента», «Мэри» и «Элизабет», забивая в каюты по пятнадцать тысяч (зафиксировано реально). Ну а на войсковом транспорте средних размеров, в тесноте, но с минимальным удобством, вполне можно разместить и три тысячи. И утопить груженый войсковой транспорт в эту войну считалось едва ли не важнее, чем линкор.
Взгляд на планшет — торпедами не достанем, ну если только 65-й! Эх, придется все же тратить «Гранит»! Прощай, неутепленный американский авианосец, тип «Мидуэй», где-нибудь у берегов социалистического Вьетнама, или Кореи, или где там еще штатовцы будут в измененной истории строить демократию, лет через десять… Но с учетом того, что сейчас у Петсамо — свежий немецкий полк, или сколько там фрицы везут, будет совсем нехорошо! Надо топить.
Или все же догоним? Нет, по карте там глубина едва до сотни доходит. К берегу жмутся, собаки! А заходить в атаку, имея под килем дно в опасной близости, а над головой — «охотников»… Товарищ Сталин точно меня убьет, если живым останусь!
И коль пошла такая пьянка… Ну вот готов я был морально потратить два «Гранита» на этот бой. ТриЭс, рассчитай — ракетный удар по замыкающему «купцу» в левой колонне и по одному из «нарвиков», а нах, тоже левому! Чтоб вместо десяти стволов у фрицев осталось пять!
Погружение на тридцать. И залп двумя «Гранитами». Жаба, конечно, душила. Но я ее придавил. Если конвой не дойдет, все Заполярье немцам не удержать, нашими будут и Петсамо, и Киркенес, и никель.
Рев за бортом — ракеты ушли. Подлетное время с такого расстояния минимально. Эффект был совершенно неожиданный. Как рассказывали после наши с «новиков», немцы, довольно активно наседавшие, все развернулись и бросились наутек (а оставалось против «Куйбышева» и «Урицкого» всякой мелочи еще штук шесть, по числу стволов наших заметно превосходя).
В перископ видно: что-то догорает на воде милях в пяти. Детали разобрать невозможно, но представляю: у «Гранитов» же баки практически полные, так полыхнуло! И эсминец — вот отметка на радаре на одном месте, значит, ход потерял, а затем исчезла, к рыбам. А прочие немцы удирают — транспорты уходят уже на мелководье, за острова, тральцы и «охотники» — за ними. Причем «охотников» явно меньше числом, и на двух — пожары. Вместо ордера — куча. Причем с эпитетом «беспорядочная». Кто-нибудь у них там управляет? Хотя если их адмирал, или кто там главный, на «Ойгене» погиб? А когда их корабли горят и взрываются от неизвестного оружия… Это фрицев, видимо, морально сломило, и бросились они спасаться, кто может.
Смотрю на наших «новиков». Блин, ну и досталось же им — «Урицкий» даже с креном сидит! — но на воде держатся.
Придется вам домой. А мы — за конвоем. В шхеры, конечно, не полезем — на радаре видно. А вот где места открытые, а по карте до Киркенеса они есть, и не одно… Наших навести, которые уже на подходе, это само собой, но и мы случая не упустим.
Так что первым делом — радио в штаб. Какие силы остались у фрицев, где конвой, куда отходит.
А «Гранитов» все же жаль. Хотя если б не они, вряд ли фрицы бы так напугались.

Лейтенант Юрий Смоленцев, «Брюс».  
Возле Лиинахамари.  
«Лишь только бой угас (черт, холодно!), звучит другой приказ (упал, отжался), и почтальон сойдет с ума, разыскивая нас!»
Холодно после заплыва в ледяной воде. Даже в гидрокостюме с обогревом из XXI века. Обогрев ровно настолько, чтобы не загнуться. А чтобы еще при этом получать удовольствие, надо быть не боевым пловцом, а антарктическим пингвином.
Согреться бы изнутри! Тем более что охотно предлагают те самые наркомовские «сто граммов». Но нельзя. Помню, как еще салажней нам наглядно демонстрировали вред пьянства. Обычный день в учебке. С утра кто желает стопарь для контроля? Взвод, на две контрольные группы, пьющих и трезвяков. Физуха, в конце — жесткий спарринг. Отдых, снова физуха, снова спарринг… Теоретически все знали, что от спиртного реакция и координация ниже. Но чтобы настолько, и даже через четыре, шесть часов после? И опробовать это на своей шкуре? Короче, с тех пор в боевой обстановке не пью совсем. Только на койке, перед сном, точно зная, что следующие сутки никакого дела нет. Очень хочется дожить до Победы. И даже дополнительных полпроцента вероятности ни с какого бока не лишние! Так что присел-прыгнул, упал-отжался, если хочешь согреться.
Почтальон точно с ума сойдет. Вчера еще лазали по фрицевским тылам. И повезло на отходе найти фрицевскую телефонную линию. Перерезали, конечно, но не просто так… И залегли метрах в двухстах. Часа не прошло — идут. Впереди — двое с катушкой, за ними на дистанции — целый десяток егерей, полное отделение, с пулеметом — нас ловить, если на связистов нападем. А что вы хотите? Сколько уже этих катушечных мы под камни положили, пока фрицы не стали их вот так охранять? Им же тоже людей жалко. Ну так сейчас еще веселее будет. Хотя если бы не ПНВ, да не зная, могли бы и попасть, охотников не увидев. А так лежим себе спокойно, никого не трогаем. Ждем, что будет.
Как связисты по линии идут? Провод в ладонь и пропускают. Дерни за веревочку, дверь и… ну не дверь, а колечко, к которому конец привязан. От стандартного гранатного запала УЗРГМ, а уж ввинчен он в саму гранату или просто прилагается к шашке тола, это частности. И камешки мелкие сверху, чтобы летели, как осколки МОНки. И место выбрать с учетом рельефа, чтобы взрыв пошел направленно — вдоль провода. В самом начале бывало, что фрицы толпой шли: впереди — связисты, за ними — охрана, тогда удачным взрывом сразу укладывало половину, а то и большинство. Теперь так уже редко попадаются, ученые.
Ну вот, рвануло. Двое с катушкой точно готовы. Остальные залегли. Это еще не все, вторая серия будет. Тихо все — лежать бесполезно. Надо вставать и вперед. А вот тут и начинается искусство — противника передумать. Представить заранее, как они пойдут, куда залягут. Потому что «картошка» — вещь довольно пакостная, причем и для нас. Что это такое? Ну представьте растяжку, только без растяжки. Кладется граната под камень, бревно, что угодно, чтобы рычаг был прижат (и кольцо сдернуто). Именно рычаг, с фрицевским терочным запалом такой номер не пройдет. А еще из нашего УЗРГМ можно сделать мгновенный взрыватель — если очень осторожно, не дыша, а то без пальцев и глаз останешься, свинтить капсюль-детонатор, высыпать пороховую мякоть из трубки и поставить детонатор на место. Очень осторожно — ведь недаром в инструкции для солдат-срочников в наше время было написано: «Разбирать запалы категорически воспрещено!» И самому не дай бог перепутать и ввинтить такой «обработанный» запал в обычную гранату!
Это, с мгновенным подрывом, называется «горячая картошка». И снимать ее, особенно ночью, занятие даже не для безбашенных отморозков, а для абсолютных самоубийц. Потому особо разбрасываться так нельзя — вдруг никто из фрицев не подорвется, а тут завтра наши пойдут или даже мы сами? Зато незаменимо, когда за тобой гонятся с собаками — эти глупые твари рады стараться, обязательно сунут морду, где почуют что-то не то. Еще хорошо работает, если видишь: вот место удачное, точно кто-то из фрицев, тут идущих, там заляжет по тревоге. Ждем…
Встали, идут. В цепь развернулись — фронтом к подорвавшимся связистам. Тут опять же по обстановке: сейчас начать работать или подождать? Искусство, в общем, опытом обогащаемое. Опять же, кого первым валить: командира? Пулеметчиков? Или замыкающих? Шанс есть при скоростной стрельбе снять подряд двоих-троих, пока залягут. Опять же от конкретики зависит: кто опаснее? И сколько у нас снайперов и где они лежат?
Залегли, и что? Бесшумный «винторез» с ПНВ — это такой бонус! Когда не видно, откуда прилетело, и не понять, откуда опасность, где укрытие искать? И если снайперов двое — а мы обычно в группе местных парой ходим и позиции выбираем, чтобы залегших в два огня взять с разных сторон, — то и лежачих очень хорошо можно проредить. Ну а если фрицы совсем уж в щели вжались, голов не показывают, тогда, пока мы держим на прицеле, ждем, кто высунется, товарищи из местных подползают и кидают гранаты. После чего остается лишь собрать трофеи с тушек. И гордиться, что положили не абы кого, а егерей.
Вот примерно так это и выглядело. Не увижу я больше родного Звенигова, родителей, сестренку, ну, значит, фрицы мне за это сполна и ответят! За неделю я чуть до полусотни их не добрал — сорок восемь, лично мною убиенных. Так дальше пойдет — к Победе до тысячи доведу. И чем больше их сдохнет, тем лучше.
И вдруг выдергивают нас для работы по специальности. Меня, Андрея, Вальку. Лиинахамари, чтоб вы знали, — это узкий такой фьорд, глубоко вдается на юг, как река, прикрывающая левый фрицевский фланг. Или обходить далеко на юг — или форсировать. А примерно посреди, на западном берегу, — город и порт Лиинахамари. Так в той, нашей истории, в сорок четвертом мы десант высаживали прямо в порт — катерник Шабалин и разведчик Леонов за это Звезды получили, причем Шабалин — вторую. И подозреваю, что здесь штабные, с тем планом детально ознакомившись, решили взять его за основу. С одним большим дополнением, которое должны теперь обеспечить мы.
В будущем, веке двадцать первом, для того в каждом полку морской пехоты по штату положена инженерно-саперная рота, а в ней — взвод разведчиков-водолазов на предмет выяснения на пути высадки десанта, есть ли мины и противодесантные препятствия. А также для снятия оных путем подрыва. Ну а сейчас придется поработать нам. Восточный берег фьорда уже наш, место спуска в воду выбрано, имущество доставлено — четыре «Миноги», водолазные аппараты, все остальное, аккумуляторы заряжены, баллоны заправлены. Причем в обеспечении местные — организовали уже на СФ роту подводного спецназа, взвод боевых пловцов и взвод обеспечения. А командиром поставили нашего, старлея Гаврилова, который всех и учит, и гоняет, опыт передает. Но в боевой выход, поразмыслив, решили послать нас — ну никак не возможно подготовить боевого пловца за пару недель. Так что двадцать наших будущих «пираний», о делах которых лет через тридцать какой-нибудь Бушков романы напишет, очень может быть, это задел на завтра. Да и аппаратов мало, на всех не хватит — пока еще здесь сумеют хотя бы акваланг сделать. Хотя всю информацию мы передали, говорят, спецы работают над ним.
Знаю, что не годится акваланг для боевой работы, поскольку демаскирует пловца всплывающими пузырями. Но повторяю, в бой этим «пираньям» местного розлива идти не раньше чем через год. А вот для учебных целей акваланг подходит как нельзя лучше, так как прост и надежен, как грабли. Его основные части (не считая, естественно, сбруи, маски и ласт) — баллон с воздухом, клапан-редуктор, снижающий давление до пяти-шести атмосфер, и то, что, собственно, Кусто и изобрел: дыхательный аппарат. А попросту — коробка с мембраной и рычагами внутри, управляющими клапаном. Водолазы-профи могут это пропустить, но поскольку таковых меньшинство, объясняю: дышать под водой можно, лишь если давление воздуха на вдохе примерно равно давлению воды на глубине, которое, как известно, меняется: каждые десять метров — плюс атмосфера. Отклонение допустимо не более чем в семьдесят сантиметров водяного столба — кто сомневается, пусть попробует дышать под водой через длинную трубку. При длине трубки в метр это будет очень тяжело, а глубже категорически не советую, поскольку наступит баротравма легких. Ну а в акваланге давление воды на мембрану автоматически выравнивает подачу воздуха на вдох. Просто, как мычание. Сам Кусто это в немецкой оккупации едва ли не в гараже клепал — и удивительно, что никто не додумался раньше. Теперь, значит, у нас будет приоритет.
Ну а мы ныряем. Сюрпризов нашли на удивление мало — не готовились фрицы в сорок втором наше наступление отражать, а тем более десант! И мин на фарватере нет, что особенно важно. Почему — сейчас увидите!
В десант нас не пустили — берегли. Зато всю картину мы с восточного берега наблюдали. В час назначенный артиллерия наша загремела — давили фрицев по обозначенным координатам, мы ведь знали точное расположение их батарей, в том числе и самой опасной, восьмидюймовой береговой, которую в той истории разведчики Леонова брали. Затем к тому берегу и к порту устремилась наша армада — торпедные катера с первой волной десанта, за ними — «мошки», мотоботы. А во главе, как слон среди мосек, — «Диксон». Он же два месяца назад — «Адмирал Шеер». Говорите, невозможно было в строй его ввести, отремонтировать полноценно? Вал погнут — это серьезно. И винты… Где новые взять, как сделать точно по чертежам, в размер?
А вот сделали! Вал гнутый — и ладно, просто заделали наглухо. На второй вал винт присобачили, какой нашелся в Северодвинске. С транспорта, что ли, сняли? Не в океан, и не в эскадренный бой — просто чтобы под одним валом кое-как дохромал до Мурманска в сопровождении эскорта, вдоль нашего берега, в спокойную погоду. Скорость парадная — десять узлов вместо прежних двадцати восьми; плевать, для плавбатареи достаточно! Ну а пушки с системой управления огнем были в исправности, как и боекомплект на один бой. И говорят даже, что немцы в экипаже остались, какие-то спецы, в малом числе, с коими работу провели: рассказали и показали, что такое «Норильск-никель», если доверие не оправдаете. Да и стрелять, по сути, прямой наводкой — но из 11-дюймовых. Но и шестидюймовки вспомогательные без дела не остались. В общем, подозреваю, решили Зозуля с Головко соорудить корабль на один бой, чем до конца войны стоять в Северодвинске музейным экспонатом: если даже утонет, но за наш порт Лиинахамари, то задачу свою в составе советского флота выполнит полностью!
Утопить его, впрочем, было непросто. Реальную угрозу для него представляла уже упомянутая восьмидюймовая береговая батарея и люфты. Так батарею эту буквально завалили градом снарядов, после того как по ней Ту-2 отработали, а люфтов отбивали целый полк Ла-5 и зенитки с нашего берега. Ну а что такое 11-дюймовые по городу, с корректировкой, прицельно, вам объяснять или не надо? Я бы под такое попасть ну очень не хотел бы!
К вечеру Лиинахамари был наш. Вместе с Петсамо. На очереди — Киркенес!

Капитан 1-го ранга Лазарев Михаил Петрович.  
Полярное. 11 ноября 1942 года.  
Сегодня Совинформбюро объявило о взятии Киркенеса.
А ведь вначале было молчание. На других фронтах (кроме Сталинграда) бои местного значения. И лишь 8 ноября сказали о взятии Петсамо, Лиинахамари и полном освобождении Советского Заполярья. Хотя область Петсамо стала советской лишь после этой войны. Неужели Сталин настолько проникся послезнанием? Или, что вероятнее, вначале не было уверенности, что не выйдет еще один «Марс» или Синявино, перепихалочки-потягушечки за полкилометра траншей. Ведь наша пропаганда, в отличие от геббельсовской, не врет — она может лишь молчать о чем-то. И объявление последовало, когда стало ясно, что победа! К которой приложили руку и мы, хотя больше не стреляли и сами никого не утопили. Ну нет нам там хода, малые глубины у берега! Потому эсминцы и «катюши» обрабатывали конвой, как на учениях, по отработанной схеме, а мы болтались мористее, на изобате двести, выставив антенну, и давали руководящие указания. Хотя давали плохо. Нет, с ПВО мы справились на все сто: обнаружена цель воздушная, групповая — радио нашим, с Рыбачьего взлетают истребители и устраивают фрицам козью морду. ПЛО — фрицевская субмарина появилась, когда все уже, по сути, было кончено, и мы удачно навели на нее «Сокрушительный», хотя после нам и сказали: было очень хорошо знать, что из-под воды никто не ударит. Но вот один транспорт едва не ушел! Фрицы все же не трусы: последний «нарвик» не вышел из боя, стрелял, даже получив торпеду с К-21, пришлось добивать, и транспорт чуть не оторвался, а Киркенес был уже рядом!
И тут, как чертик из табакерки, откуда-то возникла совершенно не предусмотренная планом Щ-403, как выяснилось позже, самовольно оставившая выделенную ей позицию. Хорошо еще, что мы опознали ее по сигнатуре, а еще лучше то, что там оказался толковый командир, сумевший принять наше целеуказание, хотя, в отличие от командиров первого дивизиона («катюш»), никогда взаимодействие с нами не отрабатывал. И транспорт утоп, не дойдя до порта каких-то десять миль. Ну а те два отставших, которые поспешили спустить флаги и были приведены в Полярный под конвоем «Разумного» и «Урицкого»… так мы вообще тут ни при чем!
Затем мы еще почти сутки болтались в Варангер-фьорде, поскольку было предположение, что фрицы пошлют против «Диксона», громящего Лиинахамари как слон посудную лавку, свои субмарины. Лодок не встретили, зато засекли радаром крадущиеся вдоль берега два 800-тонника, причем нам даже в атаку выйти не пришлось — «Сокрушительный» и «Гремящий» успели раньше. После в той же компании пробежались до Киркенеса, работая за таможню, контролируя вход и выход. Входа не было, не сумасшедшие же фрицы, потеряв такой конвой вместе с крейсерами, посылать вслед еще транспорты, которые и охранять-то нечем! А вот на выход пыталась прорваться всякая мелочь, по которой эсминцы, ночью опять же, пользуясь наводкой нашей РЛС, открывали огонь.
Наконец нам разрешили возвращаться. И мы пришли в Полярный, стали к причалу бригады подплава, усталые, но гордые от хорошо проделанной работы. На Севере больше не было для нас противника. Ну, если только придет «Шарнхорст»… или французы.
Хотя предполагаю, что Северный флот, базируясь на Киркенесе, будет совершать выходы к Нарвику, куда зимой везут по железной дороге шведскую железную руду (Ботнический залив замерзает, по Балтике никак), там ее грузят на транспорта — и в рейх, делать «тигры», «пантеры» и все тому подобное. Значит, займемся и этим. А Полярный и Ваенга станут тыловыми базами. И пойдут в Мурманск караваны союзников… Интересно, до какой цифры будут PQ в этой ветке истории? Ну а мы — на зимовку, в Северодвинск.
На причале нас ждал сам командующий Головко. Принял от меня положенный рапорт и сказал, улыбнувшись:
— Однако, непорядок. Знаки различия у вас не по форме, товарищ контр-адмирал. 

Берлин, кабинет рейхсфюрера СС (он же командующий ваффенмарине СС).  
Через несколько дней.  
— Я не оправдал доверия, Генрих.
— Очень жаль, Руди.
— Возьми это. Пригодится моему преемнику.
— Что здесь?
— Опрос свидетелей. Тех, кто уцелел. Показания, как все было. Я все же был хорошим сыскарем, Генрих. Лично опрашивал спасшихся, кто что видел.
— Ты сам?
— Вся моя команда погибла. Мои люди, которых я знал еще с двадцатых, сыскари от бога. И эксперты по реактивным моторам, прикомандированные моим приказом от фирмы «Юмо». «Адмиральские» помещения, где нас разместили, были в кормовой надстройке «Ойгена». Оттуда не спасся ни один человек.
— А как уцелел ты?
— Из-за дотошности и въедливости. Захотелось задать вопрос кое-кому, а тот оказался на вахте. Ну я и решил пройтись на мостик, заодно посмотреть… Это непорядок — решать за флот, ничего в нем не понимая.
— И что видел ты?
— Ничего, Генрих! И это самое страшное и непонятное. Было темно, как у… в общем, едва можно было различить силуэт следующего корабля в строю. Огни, естественно, были погашены. Все опрошенные мной говорят в один голос, что нас никак нельзя было обнаружить в перископ!
— Радиолокация?
— Генрих, я связывался со спецами. Они авторитетно утверждают, что этот прибор может обнаруживать цель, но точность его совершенно недостаточна, чтобы стрелять по его данным, хоть артиллерией, хоть торпедами! Перед ударом цель должна быть видима. Но вокруг нас было кольцо малых кораблей. Выходит, враг должен был пройти между ними?
— Продолжай.
— Вдруг — взрыв. Причем не похожий на торпедный — очень сильный, и под днищем, а не у борта. Нас всех сбило с ног, погас свет. Взрыв был ближе к корме, у нас сразу вышли из строя машины. И крейсер стал быстро оседать кормой и валиться на борт. Честно скажу, я был очень напуган, Генрих. Я не помню, как оказался на плотике. И мне еще очень повезло по сравнению с теми, кто должен был просто прыгать в ледяную воду. Меня и еще пятьдесят девять человек подобрал тральщик М-205. Капитан цур зее Ганс-Эрих Фосс, командир крейсера, так и остался на мостике — никто из выживших не видел, как он его покидал.
Эсминцы Z-25 и Z-31, следовавшие в голове строя, провели поиск подлодки, но не обнаружили ничего. Ни единого контакта — что невероятно. Они могли потерять его, но хотя бы раз услышали непременно, если лодка была рядом. И странно, что лодка не атаковала, хотя нам пришлось остановиться и зажечь огни во избежание опасности столкновений. Вся надежда была на наш эскорт, ходивший вокруг, но все ждали, что сейчас взорвется кто-то еще! Однако лодка не атаковала. Как мне объяснили, это тактика подводников — отойти после удачной атаки. Так как эсминцы еще не вернулись с поиска, я настоял, чтобы меня высадили на «Эрдманн», один из транспортов, шедший головным. И все оставшиеся часы я не сходил с мостика, но видел очень мало. Потому дальше буду рассказывать, согласно показаниям свидетелей.
Когда мы уже продолжили движение, погасив огни, взорвался «Нюрнберг». Причем взрыв его был такой же, как у «Ойгена», — под днищем и очень большой силы. Почти одновременно взорвались два замыкающих транспорта, «Висмар» и «Магда», и это уже точно были торпеды, картина была хорошо знакомой. Мы успели получить сообщение по УКВ с Z-32, он шел замыкающим. С вопросом, что ему делать, искать лодку или сохранять место в строю? Ответить не успели — связь пропала. Причем помехи носили явно искусственный характер.
— Что значит искусственный?
— Схожий с передаваемыми сигналами. Морзянка забивалась морзянкой же, голос — ругательствами на немецком. Но продолжу. Затем хвост строя подвергся нападению, как выяснилось позже, двух русских эсминцев. Старых эсминцев, много слабее наших, но все же вступивших в бой с нашим эскортом. И тут же Z-32 и Z-37 были торпедированы — снова обычными русскими торпедами. По два попадания в каждый корабль, что говорит либо о совершенно невероятной меткости, причем ночью, либо о том, что стреляли практически в упор! Однако на этот раз один из тральщиков, М-252, слышал подводную лодку, хотя и весьма короткое время. Нам очень мешало, что адмирал и штаб погибли, а связи не было. На головных, Z-25 и Z-31, не решились повернуть и идти на помощь, опасаясь атаки прямо по курсу Это ведь азбука в действиях подводных лодок: нападать спереди. Шум в хвосте мог быть отвлекающим маневром.
И тут, по утверждению команды тральщика М-256, примерно в миле дважды вылетело что-то с огромной скоростью, оставляя дымный след, будто из-под воды — по крайней мере, никого там не было видно. И два корабля одновременно взорвались и вспыхнули как спички: транспорт «Саксония» с тремя тысячами солдат на борту и эсминец Z-31! Стало ясно, что русские могут вот так уничтожить любое судно, и нас охватила паника. Русские, однако, нас тогда не преследовали.
— Только два корабля? По какому признаку выбрали цели?
— Не знаю, Генрих. Два варианта. Или у них в боекомплекте два таких снаряда, и тогда это просто случай. Или же… В бумагах есть перевод книги, взятой у русского перебежчика. По его утверждению, эту книгу, уже изданную, вдруг начало активно изымать НКВД. Из-за рисунка на обложке, имеющего отношение к недавним событиям. Этот факт весьма заинтересовал меня.
— Дезинформация?
— Не думаю. Я допрашивал этого перебежчика сам. Он не русский, а литовец — как же надо было ненавидеть Советы, чтоб перебежать к нам буквально за день до падения Киркенеса! И я очень не завидую ему, когда он попадет к русским снова. Скорее поверю, что их цензура не могла знать про секретные разработки, а когда НКВД заметило, было уже поздно. Так вот, там сказано про ракетный снаряд, наводящийся на цель по телевизору оператором на самолете или корабле. Как утверждают спасшиеся, на «Саксонии» горели ходовые огни. А Z-31 что-то передавал ратьером. Предположение дохлое, но другого нет. Как еще объяснить?
— Продолжай. Что было дальше?
— Дальше? Ад, Генрих. Атаки русских эсминцев, подлодок, авиации. Причем просто дьявольски согласованные. Такое впечатление, слова не мои, а офицеров кригсмарине, «будто шахматная игра, где за черных — гроссмейстер, а за белых — лишь фигурки, видевшие только себя». Русские словно управлялись кем-то, наблюдавшим все поле боя, а у нас не было даже связи! И русские истребители появлялись как раз тогда, когда люфтваффе пыталось хоть чем-то нам помочь! Это было какое-то новое качество, следующий уровень военного искусства, будто против нас играл сам дьявол! Я не преувеличиваю, Генрих, все выжившие считают, что в дневном бою мы были бы разбиты, даже имея «Ойген» и «Нюрнберг» в строю! Хотя в этом случае и русским пришлось бы заплатить цену.
— Потери русских? В оперативной сводке флота сообщалось о потоплении трех русских подлодок и тяжелом повреждении двух эсминцев.
— Русские потерь не имеют. Хотя какие-то из их кораблей, возможно, и были повреждены. Но не фатально. Арктического флота у рейха больше нет, Генрих. Мне чертовски повезло, что «Эрдманн» был потоплен у самого Киркенеса. А всего через сутки мне пришлось уходить на мотоботе, реквизировав у рыбаков. Спасся каким-то чудом — русские расстреливали всех, кто пытался выйти в море. Нас выручило то, что одновременно с нами пытались выйти тральщики М-28 и М-30, и русские эсминцы переключились на них. Они стреляли дьявольски метко — и в полной темноте!
— Мне очень жаль, Руди. Но пойми и меня: катастрофа в Норвегии — гибель флота, капитуляция армии Дитля, — такого рейх еще не испытывал. И никак нельзя свалить на флотских: у меня стол завален доносами, и, к сожалению, не только у меня. Например, что именно ты, взяв на себя всю полноту власти, грубо вмешивался в работу штабов, снимал с должности невиноватых… и еще очень многое про тебя и твое командование. Так что наш фюрер теперь требует крови виновных. Особенно после вот этого…
— С каких это пор газета «Правда» стала для нас руководством к действию?!
— С тех самых, как это было напечатано еще десятком крупнейших изданий мира. Сенсация и фото: «Кригсмарине против рейха!», «Предатель Грау на мостике своей U-601 в русской базе Polyarnoe!», «„Шеер“ под русским флагом, стреляющий по нашим войскам» — и группа предателей из его бывшего экипажа на своих боевых постах рядом с русскими! Тебе рассказать, как отреагировал фюрер, когда увидел ЭТО?
— Это может быть подлогом! Я вижу всего лишь человека, похожего  на Грау, на мостике подводной лодки «тип VII». Качество снимка плохое…
— Достаточное, чтобы различить на заднем плане русский эсминец и береговые сооружения Мурманска. Хотя очень может быть, что у русских есть несколько наших бывших лодок и предателей-командиров. Если бы не Грау, а кто-то другой рассказывал большевистской газете о том, как топил наши корабли того самого конвоя, это что-то изменило бы? Ну а предателей из экипажа «Шеера» на очень хорошем  снимке удалось опознать поименно. И фюрер лично распорядился насчет их семей.
— А при чем тут я, Генрих?
— А кто должен ответить за то, что в лужу сели уже не кригсмарине, а ваффенмарине СС? «Адмирал Арктики» Тиле? Если бы не твоя чертова секретность! Это ведь ты, Руди, настоял на том, чтобы Тиле ничего не знал про конвой! Теперь назначить его главным виноватым никак не получится! Хотя сухим из воды ему не выйти тоже. Но не бойся, старина, мы постараемся тебя… В общем, не до смерти. Лично я верю, что твоя голова еще будет нужна рейху!
— Боюсь, что я не буду последним, Генрих. Там, в папке, отдельно отобраны показания сухопутных. Как вышло, что нас разбили? Все то же самое: у русских на суше откуда-то взялись и невероятная координация сил, и совершенно другая тактика, и, что любопытно, безошибочные действия ночью, причем со снайперским огнем! Пуля в голову в полной темноте — как? И сухопутные повторяли не раз: такое впечатление, что против нас воюет дьявол. Что будет, если подобное начнется в другом месте? Например, под Сталинградом?
— Замолчи, Руди! Завтра Сталинград падет. И война завершится.
— Я-то замолчу, Генрих. Но вот уймется ли тот, с кем русские заключили союз?

Там же, через час.  
— Присаживайтесь, герр Дениц. Догадываетесь, зачем вас пригласили?
— Зачем, вы и сами знаете, а для догадок у меня мало фактов. Я вас внимательно слушаю, герр рейхсфюрер.
— Вижу, что вы не считаете себя виновным?
— Так точно, герр рейхсфюрер, не считаю.
— Вы же моряк, герр Дениц. Больше того, бывший капитан. Вы и сами знаете — капитан отвечает за все. Даже если вы сами не шпион, вы виноваты в том, что среди ваших людей таковой завелся. Совершенно верно, у нас есть веские основания так полагать. Но вас пригласили не по этой причине. Я хочу предложить вам шанс.
— Иначе говоря, вы не можете справиться с некой проблемой. Она состоит не в ловле того самого шпиона, тут вы в моей помощи не нуждаетесь. Проблема связана с подводным флотом, потому что будь она связана с флотом вообще, вы обо мне и не вспомнили бы. Вам нужны мои мозги. Точнее, мой опыт подводника и, вероятно, мои связи. Я знаю людей, связанных с подлодками, лучше вас. Вы бы их и сами нашли, но для вас важно время, а я могу это сделать быстрее. И если я помогу вам, то у вас будет некоторая возможность заступиться за меня перед фюрером. Причем результат вы не гарантируете.
— Вы умеете очень хорошо и быстро анализировать, герр Дениц.
— Это часть моей работы. Бывшей работы.
— Возможно, ваше аналитическое искусство даже слишком хорошо, герр Дениц.
— Если это понадобится для блага Германии, я непременно пущу его в ход, герр рейхсфюрер. Полагаю, именно сейчас это и нужно. Я к вашим услугам.
— Вот подборка материалов. Полагаю, нет нужды говорить о том, что…
— Это я понимаю. Сколько вы даете времени на ознакомление и сколько — на ответ?
— Ознакомление и ответ — прямо здесь. Я даю вам час, не больше. Из этого кабинета документы никуда не уйдут.
— Будет сделано, герр рейхсфюрер.

Там же, еще через час.  
— Я вижу, вы уже готовы, герр Дениц. Докладывайте.
— Из этого документа следует, что основная причина наших проблем — русская подводная лодка, обладающая выдающимися характеристиками и имеющая торпеды нового типа. Требуются предложения с точки зрения подводника, как обнаружить и уничтожить эту лодку.
— Именно так, герр Дениц. Ваши предложения?
— Совещание специалистов. Цель совещания: принятие решения о том, как обнаружить вражескую лодку и как ее уничтожить, причем первое намного труднее. Совещание в очень узком кругу. Не более пяти человек. Если вы мне дадите бумагу и карандаш, я готов дать список немедленно.
— Пишите, герр Дениц, и помните, что в ЭТУ группу шпион попасть не должен. И за это вы отвечаете.
— …вот. Всех этих людей я знаю лично. Есть добавочное соображение: все участники этого совещания не должны были иметь доступа к оперативной информации. Следовательно, среди них шпиона нет. И еще одно. Считаю, что я сам также должен участвовать в этом совещании.
— Обоснуйте необходимость вашего присутствия. И будьте любезны, представьте весьма веские обоснования. У вас ведь эта информация была.
— Я морской офицер. Если на совещании скажут: «Для обнаружения и уничтожения вражеской лодки нужно сделать то-то и то-то», — я могу предложить, как именно это надлежит делать. Силами флота, разумеется. Кроме того, к этой русской подлодке у меня есть личные счеты. По моим оценкам, она уничтожила половину всего наличного состава подводных сил рейха на северном ТВД. Потерь надводных сил я не касаюсь.
— Допустим. Тем не менее вопрос о вашем участии оставим открытым. Далее по списку. Почему там должен быть фрегаттен-капитан Тедсен?
— Осмелюсь доложить, инженер-капитан. В придачу к образованию — великолепный практик. У вражеской лодки не может не быть инженерных слабостей. Он должен придумать, как обратить эти слабости нам на пользу.
— Однако начальник инженерной службы подводного флота не может не догадываться о содержании оперативной деятельности.
— Догадываться — да. Но лишь частично. По должности ему не положено знать точные координаты действий, лишь предполагаемый район. А он весьма велик.
— Тем не менее эту кандидатуру пока также оставим под вопросом. Далее — почему герр Шюрер?
— Осмелюсь доложить, инженер и почетный доктор технических наук. Едва ли не лучший немецкий кораблестроитель, причем именно подводных лодок. И уж точно у него не было никакого доступа к оперативным данным.
— Тут я соглашусь с вами, герр Дениц. Что скажете по поводу контр-адмирала Юнкера?
— Лучший специалист по торпедам. Активно участвовал в устранении тех недостатков, что были в начале войны: тогда торпеды не всегда взрывались. Поскольку он начальник штаба торпедной инспекции, то также не имел доступа…
— Я слышал об этой истории. Пожалуй, против него я тоже не имею возражений… Вопрос об этом совещании еще будет рассматриваться. Можете идти, герр Дениц, вас проводят.

Там же, еще через два дня (присутствуют все лица, названные по списку в предыдущем эпизоде).  
— Итак, господа, вы ознакомлены с содержанием этого документа. Позвольте мне обобщить его.
Во-первых, в Баренцевом и Норвежском морях действует русская подводная лодка неизвестного типа с невероятно высокими характеристиками. Ее вооружение позволяет в одиночку справиться с конвоем или даже эскадрой. Торпеды исключительной мощности, одним попаданием топят крейсер или наносят тяжелые повреждения линкору.
Во-вторых, эта подводная лодка, что невероятно, может топить наши субмарины под водой, стреляя по ним торпедами, что само по себе представляет пока что неразрешимую техническую задачу, а также дает основание предполагать, что на ней превосходная акустическая аппаратура, включая гидролокаторы.
В-третьих, у нас нет надежных данных по тому, была ли эта лодка хоть раз обнаружена до того, как она пускала свое вооружение в ход. Хуже того, даже после атаки мы обычно были не в состоянии ее обнаружить. Или же контакт был очень кратковременным и слабым. Есть данные, что эта лодка имеет высокую подводную скорость, не менее двадцати узлов. Весьма вероятно, имеется возможность торпедной атаки без выхода на перископную глубину. И торпеды — управляемые или самонаводящиеся.
В-четвертых, на ней предположительно имеется не только торпедное, но и ракетное оружие, которое позволяет наносить удар как по надводным, так и по наземным целям с исключительно точным наведением.
В-пятых, имеются веские основания полагать, что на этой лодке имеются специалисты или аппаратура, позволяющие читать наши военно-морские шифры.
В-шестых, замечено эффективное взаимодействие с надводными силами, а возможно, и с авиацией. При этом создаются помехи для радиосвязи, препятствующие лишь нашим связистам.
— Я ничего не упустил?
— Герр рейхсфюрер, при всем уважении к вам и вашим источникам, при внимательном ознакомлении с информацией совершенно не следует, что эта русская сверхподлодка действительно является причиной и источником наших последних неудач. У нас есть достоверные сведения о ее причастности лишь к гибели июльского конвоя и эскадры «Лютцова». В районе боевых действий никто эту лодку не видел. У нас нет точных данных, откуда были запущены самолеты-снаряды по Банаку и Хебуктену. Роль этой лодки в трагедии «Шеера» также абсолютно неясна. Гибель наших субмарин? У нас есть прямое свидетельство корветтен-капитана Штреля, командира U-435, что у русских есть необычайно эффективный гидролокатор, превосходящий английские. «Тирпиц»… Так ведь там прямо были замечены два русских эсминца и подводная лодка самого обычного типа. Конвой у Порсангер-фьорда? Чрезвычайно удачный набег русских эсминцев. Гибель «Ойгена» и конвоя? Также нет никакой достоверной информации. Говоря по-детективному, исключительно косвенные улики, ни одной прямой. Помехи для связи? Так в материалах прямо указано, что это было замечено и на сухопутном фронте! Перехват и расшифровка наших сообщений на подводной лодке? Это вообще ни в какие рамки, зачем это русским? Отличное взаимодействие русских разнородных сил? А подлодка тут при чем?
— Герр Шюрер, во всех  наших неудачах на Севере виновата исключительно русская сверхлодка. Так будет доложено фюреру. Или вы считаете, что ему должно быть сказано, мол, русские, до того не блиставшие на море, вдруг научились воевать лучше, чем рейх?! Вам напомнить, что стало с Редером, пытавшимся утверждать подобное?
— Осмелюсь тогда спросить, герр рейхсфюрер: мы собрались здесь, чтобы написать авторитетный документ, должный лечь на стол, или в самом деле придумать эффективные меры борьбы с русской подлодкой?
— И то, и другое, герр Шюрер! Ведь вы не будете отрицать, что эта сверхлодка у русских есть ? И что она, несомненно, сыграла какую-то роль в последних событиях — может быть, и меньшую, чем в нашем меморандуме, но, без всякого сомнения, в значительной части? Один раз русским могло повезти, но во всех случаях подряд? И внезапно так научиться воевать, чтобы стать на голову выше? Если роль и возможности этой подлодки ниже, чем мы ей приписываем, что ж, тем легче будет наша задача, которая совершенно не исключает и другой — прикрыть от гнева фюрера наши головы, черт побери! Но это в большей степени мое дело — ваше же в рассмотрении чисто морской, технической стороны проблемы. Не беспокойтесь, герр Шюрер, а также вы, герр Юнкер и герр Тедсен. Вам не будет предъявлено обвинение в связи с тем, что русские обошли нас в той области вооружения, за которую ответственны вы. Мне нужен сейчас лишь объективный анализ ситуации и меры противодействия. Итак?
— Позвольте мне, герр рейхсфюрер. Обращаю ваше внимание, что все, пусть даже недостоверные источники сходятся в одном, это размеры сверхлодки: «очень большая», «как линкор». Это при том что три-четыре тысячи тонн водоизмещения для субмарины считаются чрезмерными! По своей же части, что касается торпедного оружия, замечу, что данный факт согласуется с большой мощностью заряда их торпед. Дело в том, что размеры аппаратов на существующих лодках жестко лимитированы — длина, калибр торпед! Значит, увеличить заряд в разы просто невозможно, если не переходить на другие типоразмеры. Что, кстати, отлично объясняет, почему эти сверхторпеды применяются у русских только одной этой… назовем ее «акулой». Больший размер — и, скорее всего, больший калибр.
— Почему?
— Если торпеды действительно имеют самонаведение… Тут, по опыту работы над нашими T-IV, имеет огромное значение разнесение датчиков в стороны, ну тот же самый принцип, что для дальномера, чем больше база, тем точнее. Для торпеды это — калибр. Допускаю, что русские, разрабатывая «умные» торпеды, решили не стандартизировать, как мы, размеры под существующие, а делать в абсолютно новом типоразмере, что развязало руки их конструкторам. Возможно, у них просто не было выбора из-за громоздкости аппаратуры наведения. Оборотная же сторона — эти торпеды можно применять лишь с «акулы», специально построенной под них, обычные лодки и корабли ими стрелять не могут.
— И какие же могут быть размеры?
— Если принять по оценке мощность их заряда в восемьсот-тысячу килограммов тротила, то… Калибр — сантиметров семьдесят, длина — метров десять-двенадцать.
— Стоп. Как тогда вы объясняете факт последних радиограмм с U-376 и U-703? Когда эти лодки, получив под водой попадание, сумели все же всплыть и радировать до того, как погибли? При столь мощном заряде их должно было бы просто разнести в куски. Или у русских есть «умные» торпеды нескольких калибров?
— Судя по гибели «Лютцова», русские торпеды имеют неконтактный взрыватель, как и наши, — с подрывом под днищем, а не при ударе о борт. Очевидно, что при пуске по подводной цели, да еще маневрирующей по глубине, точность срабатывания этого взрывателя много ниже, и основная сила взрыва вдет вверх, отчего воздействие на субмарину, оказавшуюся на расстоянии, да еще, возможно, и под торпедой, будет как при попадании гораздо более слабого боеприпаса. Конечно, тонна тротила… Но при прочности корпуса наших «семерок» вполне вероятно, что повреждения не приведут к мгновенной гибели.
— А что вы скажете про британскую версию, что русские применяют для наведения торпед своих смертников?
— Версия тоже вероятная, если учесть русский фанатизм. Особенно в последнем случае. Например, торпеды со смертниками были выпущены заранее и дрейфовали, заглушив двигатели, на пути конвоя, удерживаемые автоматически на заданной глубине — такие приборы для свободно дрейфующих мин были у русских еще в ту войну. Тогда ясно, отчего никто ничего не видел до взрыва «Ойгена». Но в этом случае человек на борту заменяет лишь «мозг», счетно-решающее устройство. Для обнаружения цели все равно должны быть акустические датчики или даже гидролокатор. Хотя сделать последнее в габаритах торпеды? Для дальнейших выводов недостаточно информации, герр рейхсфюрер — вот если бы иметь образец.
— Ну и какие могут быть практические  выводы?
— Только один. Торпеда с самонаведением может иметь только электрический двигатель! Иначе шум будет мешать работе аппаратуры, да и как вы обеспечите «противолодочный» режим? А это автоматически означает умеренную скорость и дальность — или, если лодка большая, и сближение с противником для нее невыгодно, лучше стрелять издали и сразу уходить, используя «преимущество в скорости», как следует из ваших источников… Большая дальность при малой  скорости. Что при самонаведении некритично, зато обеспечивает скрытность (отсутствие следа) и возможность стрелять, не поднимая перископ. Что, кстати, делает «акулу» опасной ночью так же, как и днем — и даже ночью для нее предпочтительнее! А значит, в открытом море от нее легко уклониться приведением за корму и полным ходом.
— Благодарю, герр Юнкер! Герр Шюрер?
— Герр рейхсфюрер, меня также больше всего привлек факт необычно больших размеров русской сверхсубмарины — «акулы», если вам угодно так ее назвать, — и ее невероятно большой подводной скорости… если то, что нам сообщено, действительно имеет место быть! Отчего размеры субмарин ограничены — две, три тысячи тонн? В принципе можно построить хоть линкорного размера, но… Две сложнейшие проблемы: прочность корпуса и энерговооруженность! Начнем с первой: масштабный фактор, господа! Очевидно, что если мы увеличим размер конструкции вдвое, вес ее вырастет в восемь раз, в кубе, а прочность — всего вчетверо, в квадрате, вот отчего, если бы мышь выросла до размеров слона, она переломала бы кости при попытке шевельнуться! С ростом размера силовые элементы должны быть массивнее — и прочный корпус суперсубмарины будет просто недопустимо тяжел! Чем крупнее лодка, тем сложнее обеспечить прочность ее корпуса, это аксиома. И следствием огромных размеров подлодки обязательно будет уменьшение допустимой глубины ее погружения. У наших «семерок» эта величина составляет сто восемьдесят, в последних модификациях двести метров — хотя все вы, конечно, знаете про тот случай с U-331, благополучно нырнувшей на двести шестьдесят, однако повторять такое я настоятельно не рекомендовал бы никому! Если же говорить про мировой уровень, то сто — сто двадцать — это обычный результат, который показывают лучшие субмарины и наших японских союзников, и британские «тип Тритон», и американские «тип Гато». Можно потому оценить максимальную глубину погружения русской «акулы», при ее размерах, в шестьдесят метров, и это даже оптимистично! По крайней мере при существующих судостроительных материалах и технологиях — и я ни за что не поверю, что русские совершили в этом скачок в сравнении с сороковым годом, когда их реальное положение дел было нам известно! Но если русские приняли для своей лодки такие размеры, значит, это для чего-то было им необходимо? Размещение оружия нового типа? Отчасти да. Я не спец по ракетному оружию, но если, как утверждают эксперты, вес того заряда, что упал на Банак и Хебуктен, не менее тонны тротила… Тогда вес всего самолета-снаряда составляет пять-шесть тонн! Я намеренно не касаюсь класса баллистических ракет. Вы представляете, что такое пуск этого  с субмарины, господа? Струя раскаленных газов по соседству с холодной водой, дикий перепад температур, какая нагрузка на материал? Вес всего снаряда уже не шесть, а все двенадцать тонн! И герметичный ангар, совершенно не участвующий в обеспечении прочности корпуса, и так уже перегруженного, — зато сам являющийся для него нагрузкой!
А вот гидросамолеты массой в несколько тонн, ангары и катапульты успешно используют на своих субмаринах японцы. И что важно, субмарины вполне обычного размера, в две тысяч тонн! Из чего делаю вывод, что не самолеты-снаряды определили для русских размер лодки, а наоборот, этот размер вызвал у них соблазн дополнительно поставить еще один вид вооружения.
Чем же руководствовались русские, строя такого гиганта? Решение лежит на поверхности. Энерговооруженность. Традиционная дизель-электрическая установка применительно к такому монстру, даст мизерные характеристики, но ведь и лодке обычного размера она не позволит долго и быстро двигаться под водой!
Давно разрабатываются «альтернативные» схемы. Это прежде всего схема Вальтера, по которой у нас построена экспериментальная субмарина V-80. Двадцать восемь узлов под водой, господа, — чтоб обеспечить такое на аккумуляторах, вес их должен был вдвое превысить вес самой лодки! Или схемы «крейслауф», замкнутого цикла, — первый подобный проект был, кстати, предложен русским, офицером Императорского флота Никольским, еще в тринадцатом году! Обработка выхлопа дизеля химикатами с поглощением углекислоты, обогащение кислородом, и снова в воздухозабор. С тех пор подобное неоднократно предлагалось, но не было практически осуществлено из-за целого ряда проблем. Во-первых, запас перекиси водорода (для схемы Вальтера) или химикатов и кислорода: к сожалению, уже упомянутая V-80 имеет дальность плавания те же двадцать восемь миль, емкостей хватает лишь на час! Во-вторых, при всех схемах химикаты для поглощения углекислоты отличаются крайней агрессивностью, пожароопасностью, ядовитостью и прочим букетом отвратительных качеств. И размеры лодки говорят о том, что русским удалось решить по крайней мере первую проблему. Резко увеличив количество химикатов на борту.
— Простите, герр Шюрер, а как же ваши слова о критичном для лодки увеличении размеров?
— Размеры критичны, но для прочного корпуса! Легкий корпус испытывает много меньшую нагрузку. Смею предположить, что прочный корпус, в котором русские должны были разместить все механизмы, экипаж, вооружение, все же большего размера, чем на стандартных лодках, отчего я и настаиваю на глубине погружения в шестьдесят метров. Но все же много меньше по пропорции к наружным размерам, которые, по сути, лишь пузырь с тонкой оболочкой, давление внутри которого такое же, как вовне.
— Но ведь это давление неизбежно уменьшится по мере израсходования запасов? И тогда «пузырь» будет раздавлен!
— Нет! Что мешает сделать, например, гибкую емкость внутри? Или поршень в цистерне? Когда по мере израсходования содержимого забортное давление само уменьшает занятый полезный объем, заполняя излишек водой? И, кстати, позволяет обходиться без насосов для подачи топлива или химиката внутрь корабля!
— И какие же будут ходовые характеристики такой суперлодки?
— Это зависит от того, что конкретно придумали русские. Но думаю… Мощность такой установки при схеме Вальтера, примем по максимуму, десять тысяч сил. При «замкнутом цикле» дизелей… Насколько мне известно, самыми мощными двигателями у большевиков являются двухтысячесильные, если как-то поставить два на один вал…
— При таких размерах валов может быть и четыре, как у линкора!
— Наружных размерах! Прочный корпус, где двигатели, как я уже сказал, меньше! Но примем по самому максимуму: три вала, на каждом — по два дизеля. Точные расчеты не провести, но по грубой прикидке… Четырнадцать-семнадцать узлов под водой длительно и двадцать, ну даже примем двадцать два, на короткое время. Замечу, что здесь будет еще одна проблема. При уже упомянутом ограничении глубины погружения. В движении под водой, с большой скоростью, при огромной инерции «акулы» чрезвычайно легко проскочить эту глубину при ее малости, что смертельно опасно. Ошибка в дифферентовке или оплошность рулевого-горизонтальщика, не говоря уже о боевых повреждениях, — и конец. Или необходима система автоматической стабилизации глубины. И еще… Сказать что-либо об акустическом оборудовании «акулы» я не могу ничего, кроме одного. Большие размеры корпуса дают хорошую базу для размещения датчиков, о чем уже указал герр Юнкер. Следовательно, можно предположить, что «видеть» и «слышать» под водой русская сверхлодка будет лучше, чем наши.
— Благодарю, герр Шюрер. Герр Тедсен?
— Я бы заострил внимание на некоторых тактических моментах. Например, скорость этой русской «акулы» я определил бы в восемнадцать узлов крейсерского. И соответственно, двадцать три — двадцать четыре кратковременно.
— Почему?
— Во-первых, восемнадцать — это экономичная скорость большинства надводных кораблей, в том числе и русских эсминцев. А значит, для лодки становится реальным до того недостижимая мечта быть по-настоящему эскадренной, совершать переход в одном строю и тактически взаимодействовать в сражении, особенно в сочетании с хорошей акустикой, обеспечивающей связь. Во-вторых, восемнадцать — это также рубеж собственной скорости наших противолодочных кораблей, за которой акустический поиск становится затруднительным. Конечно, это всего лишь мои домыслы, но надо полагать, еще при проектировании русские задавались вопросом о тактическом использовании этого монстра, стоившего их казне как крейсер, если не линкор? Причем и первое, и второе очень хорошо подтверждается тем, что мы видели. Действительно, отчего действия этой «акулы» оказались настолько успешны? Да потому, что в одиночных действиях ее тактикой было стрелять самонаводящимися с предельной дистанции и сразу же уходить, не будучи обнаруженной, на невозможной для субмарины скорости выходить из области поиска. А в составе эскадры «акула» выбивала наших главных игроков, опасных для эсминцев, которые вступали после и добивали уцелевших, и к этой тактике мы оказались абсолютно не готовы, потому что никто и никогда ее не применял, с обычными субмаринами это было просто исключено!
— А в итоге мы потеряли флот, Петсамо с рудниками, армию Дитля. И тысячи жизней моряков, смею предположить, преданных Германии! И все из-за одной русской «акулы». Что будет завтра? Нарвик, Берген, Тронхейм? Кто тогда будет отвечать, герр рейхсфюрер?
— Дениц, помолчите, прошу! И не надейтесь, что если гнев фюрера падет на меня, вам это в чем-то поможет. Скорее наоборот. Ваш единственный шанс не отправиться вслед за Редером — это я, рапортующий о победе и упомянувший о вашей исключительной помощи. Так что будем делать, господа?
— Ну, герр рейхсфюрер, прежде всего следует значительно увеличить количество наших сил в Норвегии, если не хотим окончательно ее потерять. Потому что если русские сейчас решат идти от Киркенеса на юг, я не знаю, как мы будем удерживать приморский фланг при господстве врага на море и отсутствии своих коммуникаций. В среднюю Норвегию, положим, можно везти войска и снабжение по железной дороге от Осло. А с Нарвиком что делать?
— Дениц, вы не в курсе, что сейчас все идет под Сталинград? Не говоря уже о том, что в Норвегии придется расширять аэродромную сеть. И это не гарантирует нас от новых хебуктенов. До взятия этого проклятого города имени русского вождя и речи быть не может о переброске на Север даже одной лишней дивизии! А кораблей у нас нет. Вернее, почти нет. Есть лишь наши мозги. Думайте, что сделать.
— Срочно развертывать производство лодок-охотников с вальтеровской турбиной исключительно для использования их в противолодочной «завесе» у своих берегов, там большая дальность не нужна. Как гончие собаки — почуяли, бросились, вцепились.
— И сколько времени это займет? Строительство серии абсолютно новых подлодок?
— Год. Если будет режим наибольшего благоприятствования, девять месяцев. Семь — это рекордно.
— Что??! У нас НЕТ этого времени. Хотя на будущее… И чем вы собираетесь стрелять в «акулу» под водой? Герр Юнкер?
— За тот же срок мы беремся довести до ума наши самонаводящиеся торпеды. У нас есть задел, уже упомянутая мной T-IV, пока в стадии проектирования, наводится на шум винтов. Если пройдет испытания, то поступит на вооружение в следующем году. Но у нее наведение лишь в горизонтальной плоскости. Думаю, что наведение по вертикали также можно устроить. Но никаких обещаний в части ее эффективности дать не могу. Только боевое применение даст ответ.
— Время! То, о чем вы говорите, тоже… Но что мы будем делать завтра?
— Русские торпеды, очевидно, наводятся на звук определенного спектра. При атаках в качестве приоритетной цели были выбраны самые крупные корабли, и они же были поражены. Кильватерная струя явно не мешает попаданию в цель, потому что в нескольких случаях были поражены именно винты.
Единственное средство борьбы с этими торпедами, которое можно запустить в производство быстро, — ложные цели. Небольшие буксируемые подводные устройства, издающие шум, в точности имитирующий шум винтов корабля. Причем спектр шума надлежит подбирать индивидуально для каждого корабля. Тактика их применения… Ну, тут флоту и карты в руки. Я в этом не настолько силен.
Самонаводящиеся ракеты или ракеты с наведением по радио, как в той книжке, — вот тут ничего нет, даже в заделе. Защиты от таких ракет у нас также нет. Хотя если наведение идет визуально, то затемнение ночью и задымление днем могло бы дать результат.
— Значит, ускорить работы по самонаводящимся торпедам. Против этой подлодки должно сработать.
— Есть одна мысль, касается размеров кораблей. Большие самонаводящиеся торпеды, не говоря уже о ракетах, крайне дороги. Использование их против небольших кораблей нерационально. Сыграть на этом?
— Что-то в этом есть… Вот. Собрать лучших акустиков флота и отправить их на малые суда. Тральщики или, еще лучше, быстроходные катера.
— Этого мало. Акустики должны знать (!) шумы от этой чертовой посудины. А что, если записывать подозрительные шумы? И ознакомить акустиков?
— Сразу видно, что вы не имели дела с акустической службой. Тут работа тонкая. Звукозаписывающая аппаратура может исказить шумы — и тогда все впустую. Нет, нужно что-то другое.
— Двойная вахта.
— Кажется, понимаю…
— Вот именно. Два акустика на вахте. Один опытный, второй новичок. Первый говорит второму: «Слушай, камрад, вот шумы от винтов крейсера, это — от эсминца, а вот это — и сам не знаю. Запомнил звук?» А потом уже второй обучает другого опытного акустика и так далее. Причем новичок имеет только одну задачу: запомнить подозрительные шумы и передать это знание другим.
— Разрешите развить мысль. Предлагаю действовать по-немецки.
— ???
— Мы, немцы, музыкальный народ. Среди кригсмарине найдется полно таких, что в детстве обучались игре на скрипке или альте, да хоть на контрабасе. Эти струнные инструменты требуют абсолютного слуха. Рояль исключаю, для него-то слух не требуется. Большая часть обучавшихся потом выбирает другую карьеру. Но природные слуховые способности никуда не исчезают. Вот таких-то и направлять в акустики. Я сам обучался игре на виолончели, но отец настоял, чтобы я получил профессию инженера.
— Идея выглядит прекрасно. А тактику пускай предложит флот.
— По шумопеленгаторам соображений нет. А вот по гидролокаторам… Разрешите быть откровенным: по моим данным, британские лучше наших. Американские, возможно, тоже. Если есть какая-то возможность приобрести их через третьи страны, я бы приветствовал, но это вне моей компетенции.
— Да, и еще соображение. Помните, были невнятные сообщения от погибших подводных лодок?
— Да. В чем суть предложения?
— Мне кажется, что перед гибелью они успели узнать значительно больше, чем то, что успели сообщить. В дальнейшем предлагаю приказать: в случае боестолкновения с этой лодкой всю информацию сообщать немедленно и открытым текстом.
— Это вопиющее нарушение режима секретности. И пробить его будет непросто. Особенно в нынешней ситуации…
— Согласен. Но лучше пусть русские знают, что мы что-то знаем, чем ситуация, когда они не знают, что мы что-то знаем только лишь потому, что мы и в самом деле ничего не знаем.
— Я попробую поднять вопрос, но, сами понимаете, без гарантий.
— Что насчет шифров? И проблем связи?
— Это без меня.
— Не моя область.
— И не моя.
— Что ж, господа, на этом разрешите закрыть совещание. Ваша работа выше всяких похвал. Всего хорошего.

От Советского Информбюро, 18 ноября 1942 года. 
В районе Сталинграда наши войска отбивали атаки противника. На одном участке гитлеровцы силою до полка пехоты и 18 танков с двух направлений контратаковали опорные пункты, взятые нами вчера. Все атаки немцев были отбиты. В этом бою подбито 6 танков и уничтожено 250 солдат и офицеров противника. На другом участке действиями штурмовой группы в составе 13 красноармейцев под командованием старшего лейтенанта Рогова уничтожено свыше 100 гитлеровцев.

Контр-адмирал Лазарев Михаил Петрович.  
Подводная лодка «Воронеж». Северодвинск (Молотовск), у стенки завода.  
Если вы думаете, что сейчас, после побед и наград, мы почиваем на лаврах и заслуженном отдыхе, то крупно ошибаетесь!
Пришли. Стали к стенке завода. И понеслось… Сейчас, к примеру, авторитетной комиссией — я, Петрович, Сирый, Кириллов, еще Перегудов с Базилевским и Курчатов (эти примчались к нашему приходу, не могли пропустить) — заслушиваем каплея Мыльникова, комдива-два БЧ пятой (электротехнический дивизион):
— …тут мы, считай, четыре с полтиной месяца. Если текущие заряды АБ делаем согласно РЭ АБ ежемесячно, то лечебный цикл мы уже просрочили на месяц. У пирса стояли с введенным реактором, а по требованиям безопасности, при этом ЛЦ нельзя делать.
Это просто чудо, что еще дома прихватизировали с берега кабели питания со всеми переходниками, полный комплект, и на переменку, и на постоянку. В принципе на СФ слышал, что какая-то старая подлодка есть, переоборудованная в зарядовую. Надо узнать, сколько килоампер она может нам выдать для первой ступени? Если нет, придется дизеля гонять, а не хочется. На топливе здешнем не запорем? Хотя дизеля разработки пятидесятых, тогда в принципе топливо такое же было…
И спирт кончается. На протирку АБ надо по шесть литров еженедельно, плюс после заряда обслужить. Не протрешь — сопротивление изоляции поползет вниз, а там и до пожара недалеко. И блоки автоматики обслуживать — там граммы, но все равно надо. Можно шутить над протиркой спиртом сколько угодно, но по правилам надо протирать контакты дистиллятом, а затем — спиртом. Спирт впитывает воду, сушит. А так возможны токопроводящие мостики.
Сергей Николаевич приказал провести ревизию ЗИПа. (Тут Сирый кивнул.) А то ЗИП комплектовался еще на заводе при постройке корабля, с тех пор трясли его…
Подшипники на ВПР и обратимые уже при мне из ЗИПа меняли, обещали с берегового возместить, да так и не успели. Это катастрофа! Здесь можно хоть что-то похожее подобрать? На АТТ, АПТ, слава богу, полный комплект. Значит, сеть двести двадцать на четыреста питаем от АТТ, ВПР — только в крайнем случае. Обратимые только на лечебный цикл и ввод-вывод ГЭУ. Заряд АБ проводить от выпрямителей — муторно, но что делать…
Дюриты для системы охлаждения ТГ — половина полосатых. Вот, блин, повезло! Их же разорвет сразу (ну не сразу, чуть попозже) после установки. Хорошо хоть плетенки есть, эти вечные!
Контакты для автоматов и контакторов — на удивление, все в наличии. Как их в девяностые не растащили? Серебро ведь, тридцать килограммов!
С блоками автоматики хреново, для «Онеги» уже больше половины заменены, неисправные (хорошо, что подписаны) в ящиках лежат. Надо инженера группы озадачить и кого-нибудь из радистов подрядить: паяльник в руки и из четырех три собрать. Да и КиПовцам ГЭУ и ОКС надо подсказать, пусть кооперируются, транзисторы и прочую мелочь радиотехническую долго еще не достать будет. Так хоть часть блоков восстановят.
Еще проблема — лампы освещения! Люминесцентные! Осталось три ящика всего, дальше переделывать светильники на «современные» лампы накаливания будем.
И сеть освещения — двести двадцать, ведь силами экипажа переделывали все жилые отсеки. Как теперь со ста двадцатью семью на берегу совместить? Сигнальных лампочек в пульты осталось всего четыре коробки по сто штук, да еще из старых блоков повытаскивали около сотни. Перегорят — кораблем на ощупь управлять будем? Мнемосхемы, сигнализация — все подсвечивается ими.
Хороший у меня хомяк в мотористах служит — смазок набрал на пять лет вперед! Будет чем подшипники электродвигателей пробивать.
Еще радость — щетки для гребных, два полных комплекта! Хоть гребным и не пользуемся. И для обратимого щетки есть, замечательно! Надо по две-три штуки каждого вида на берег передать, пусть попробуют подобрать. Если углеграфитные сейчас точно производят и по габаритам подогнать не проблема, то с меднографитовыми возникает вопрос! Делают ли их нынче, если нет — смогут ли?
Да еще, доложили мне только что, не проверил пока, сейчас пойду: у КДД вроде испаритель крякнул, если так, то предстоят напряженные деньки. Интересно, а нержавейку сейчас варят?
— Ну, вы нас совсем уже за папуасов считаете, — усмехнулся Кириллов. — Конструктор такой был, Бартини, он целые самолеты из стали нержавеющей делал. Да и на ВДНХ зайдите, там Рабочий с Колхозницей стоят, из нее же. Марка какая вам нужна? Так, теперь проверьте: записано верно? И сокращения — АПТ, это агрегат преобразования постоянного тока (сто семьдесят пять — триста двадцать) в трехфазный (двести двадцать на четыреста)? АТТ — агрегат преобразования трехфазного тока (триста восемьдесят на пятьдесят) в трехфазный же (двести двадцать на четыреста)? ВПР — вращающийся преобразователь, что и во что — как АТТ, смотри выше. Сергей Николаевич, у вас есть что добавить?
— Еще докование, оно необходимо раз в год, иначе обрастем, как пиратская шхуна, никакой хлоратор не справится, — произнес Серега. — Нужна станция ВВЧ, иначе убьем свои фильтры, заменить нечем, ионобменные смолы еще надо «изобрести» и научиться производить. И постоянно отслеживать состояние резины и забортных протекторов, это легче предотвратить, чем потом восстанавливать. В общем, нормальная рабочая атмосфера. Процесс идет.
Спасибо громадное нашим хомякам, натащившим на борт еще дома, в две тысячи двенадцатом, черт знает чего. Включая полный комплект всех шлангов, переходников, кабелей с берега. Вот куковали бы мы сейчас без них! Впрочем, хороший старшина команды и должен быть «патентованным» хомяком, других не держим.
И еще огромное спасибо предкам, поскольку по каждому пункту, сообщенному сейчас нашим электриком, как до него другими нашими спецами по всем БЧ, следует скрупулезнейший разбор. «Вам нужно вот это? А позвольте узнать, что это такое (если незнакомое в этом времени)? А образец можно принести (если возможно)? А сколько этого вам нужно и в какой срок? Так, записано, узнаем, найдем, в Америке закажем… Дальше что?» И ведь найдут! Поскольку товарищ старший майор настроен предельно серьезно. Если в этом времени существует, то отыщут. Если нет — подберут замену. В сложном случае будут думать, как обойти. Как это может забыться, затеряться? Халатность в военное время — это однозначно вредительство! Так что не забудет никто!
А товарищи ученые — как коты вокруг горшка со сметаной, поскольку при ревизии нашего хозяйства, как, что и для чего, постоянно вылезают всякие полезные вещи, вроде какого-нибудь эксцентрикового насоса, в этом времени еще не изобретенного, но могущего здорово облегчить жизнь, причем в самых разных областях. Перегудов уже тетрадку всю исчиркал рисунками и описаниями. После чего все дружно насели на Кириллова, поскольку ожидалось, что в дальнейшем подобное попрет косяком. А в самом деле, если смотреть лишь по-крупному, что на «Воронеже» смотрится абсолютно революционным в этом времени? Только по электромеханической части, если уж сейчас разговор про нее? А считайте!
Сама концепция применения на корабле различных электрических сетей и их согласования. Применение сети триста восемьдесят на пятьдесят еще на первых атомаринах сдерживалось проблемой аварийного питания под водой. Проблема была решена с изобретением обратимого преобразователя (Государственная премия на КБ).
Уменьшение габаритов турбогенераторов введением водяного охлаждения обмоток статора и ротора (возможное применение кроме лодок и кораблей — народное хозяйство, электростанции, при тех же массогабаритах — гораздо большая мощность). Кстати, электродвигатели компрессоров ВВД также с водяным охлаждением.
Кто-то удивится, но на третьем поколении атомарин, к коему относится «Воронеж», проект разрабатывался в середине семидесятых, уже был источник бесперебойного питания вполне современного вида (для начала двадцать первого века) и мощностью (внимание!!!) 160+160+90 кВт! На тиристорах. С водяным охлаждением. Для питания в аварийном режиме насосов реактора.
Введение сети двести двадцать на четыреста герц позволило уменьшить массу и габариты штурманского, связного и радионавигационного оборудования в разы!
Использование систем водяного охлаждения, механического перемешивания электролита АБ, печей дожига (частично уже применялись на «катюшах») также позволило увеличить удельную емкость и безопасность использования аккумуляторных батарей.
Коммутационное оборудование. Автоматические силовые выключатели с моторным приводом с различными типами расцепителей вместо рубильников и плавких вставок. Время коммутации — две десятых секунды, а при использовании в приводе не спиральных пружин, а торсионов — и две сотых секунды! Опять же — в народное хозяйство!
Подруливающие устройства для повышения маневренности как военных судов и кораблей, так и гражданских речных и морских судов. В восьмидесятых даже торпедоловы оснащались подруливающими устройствами.
Концепция многоярусной амортизации виброизлучающего оборудования.
А сама теория электродвигателя с массивным ротором? Коротко, плюсы — повышенный крутящий момент при пуске, плавность хода, уменьшение виброакустических излучений, минусы — повышенное скольжение, чуть меньший КПД.
Сколько насчитали? А ведь это лишь те, о которых я, все же не электрик, у которого от зубов отскакивает, навскидку вспомнил! Наверное, и еще есть.
Короче, товарищи ученые требуют подробного описания всего, что у нас есть, и оформления по полной как изобретений для последующего внедрения. Война ведь, все для фронта, все для победы! Ой, мама дорогая, ведь когда «Воронеж» в док встанет, они нас буквально по винтику разберут, чтобы все рассмотреть. Как обратно собирать будут?
В общем, скучать точно не придется!
А свои адмиральские звезды и шевроны — нет еще погон здесь, лишь знаки на рукаве — я так пока и не отметил. Некогда было.
Хотя придется форму в порядок привести, поскольку Кириллов намекнул, что по итогам последнего деяния (а ведь восемь штук только на наш счет записали — два крейсера, три эсминца, три транспорта. Это даже для здешних подводных асов, вроде Видяева, Щедрина, Котельникова, Маринеско, Матиясевича, за год было бы очень неплохо!) снова ожидается награждение. И надлежит при том быть в положенном виде. Товарищ Сталин указ подписал — извольте соответствовать, товарищ контр-адмирал!
Сколько помню, адмиралы в должности командиров кораблей бывали только в случаях особых. В эту войну Саныч вспомнил один лишь эпизод, когда в сорок четвертом на Балтфлоте линкором «Октябрьская Революция» командовал контр-адмирал Москаленко. Ну и в нашем времени в этом чине иногда пребывали командиры «акул». Еще один знак уважения к «Воронежу» — мелочь, а приятно.
А главное самое, день сейчас какой? Восемнадцатое ноября.
И что завтра под Сталинградом начнется?

Сталинград приобрел над нами какую-то колдовскую власть. Всем нам казалось, совершенно искренне, еще один натиск, еще один последний батальон — и этот проклятый город падет, а вместе с ним будет закончена война. Эта ничем не подкрепленная вера, однако, в те дни владела и мной, и всеми офицерами моего штаба. Все бросалось в город, на острие удара, туда шли все пополнения, люди и техника. Иметь резервы казалось излишним, когда наступил «момент истины», место решающего сражении было очевидно, и все должно быть кинуто на весы.
Нам казалось, что русские думают так же. И все силы, которые они могут найти, — здесь. И все сильнее возникал соблазн найти «последний, все решающий батальон», сняв части с флангов, передав фронт румынским и итальянским союзникам. Причем мы знали об их низких боевых качествах — настолько, что самые первые панические сообщения от 3-й румынской армии о русском прорыве были приняты за неуспешные для них бои, но все же местного значения, наподобие уже бывших на том же участке в середине октября.
Но даже на самом острие битвы, куда мы бросали все, в последние недели перед катастрофой мы все чаще терпели достаточно болезненные, а главное, необъяснимые неудачи, пусть пока местного значения. И не один я, но и никто из нас не пожелал увидеть в этом знак.
Кого боги хотят покарать, первым делом лишают разума.
Русские слишком быстро для нас научились воевать.
Паулюс Ф. «Солдаты, которые проиграли». Альт-история.

Ночь на 19 ноября 1942 года. Москва, Кремль.  
— Ну что ж, Борис Михайлович, мы сделали все, что могли? Теперь остается лишь ждать.
— Все, товарищ Сталин. Поставили цели, детально ознакомили с обстановкой, обеспечили всем необходимым, вывели на исходные позиции.
— Получилось тогда — получится и сейчас. А ведь это было самым главным, что сообщили нам наши потомки — что у нас получится. Ведь тогда наш оптимизм был в известной мере ошибкой. Мы исходили во всех расчетах из того, что у Паулюса максимум девяносто тысяч, а не триста тридцать. Решились бы мы начать, зная правду?
— Зато сейчас у него там все пятьсот. А мы считаем это благоприятным обстоятельством. Чем больше туда загонят — тем больше там и останется. Наша тактика активной обороны, помимо простого перемалывания немецких войск, дала еще один эффект. Немцы бросили в город все, до неприличия ослабив фланги. И дело не только в километрах фронта. Даже я не ожидал такого подарка — что Паулюс кинет в уличные бои Двадцать вторую танковую. Теперь, в отличие от истории потомков, весь его мобильный резерв — это румынская танковая дивизия, которая к тому же у нас так и не была перевооружена — все новые танки у немцев съел Сталинград.
— А разве в той истории румыны имели немецкие танки?
— Там немцы успели передать им «тройки» для оснащения хотя бы первых рот в каждом батальоне, как и по батарее своих новых противотанковых «гадюк» в каждую пехотную румынскую дивизию. Здесь у румын лишь свое — танки типа Lt-35, довоенные чешские, и сорокасемимиллиметровые противотанковые пушки. Так что фронт мы прорвем и окружим. На первом этапе я больше опасаюсь наших собственных ошибок, а не действий противника. Исключений, подтверждающих правило.
— Например?
— В той истории Шестнадцатый танковый корпус нашего Донского фронта должен был отрезать от армии Паулюса группу за Доном. Которая, однако, была успешно отведена и образовала устойчивый западный фас окруженной группировки. И это случилось исключительно из-за ошибки командующего и штаба Двадцать четвертой армии, не поверившего правильным разведданным, да еще и допустившего, что танки в атаке попали на свои же минные поля. Немцы — не румыны, они ошибок не прощали.
— И мы не простим. Надеюсь, здесь товарищи из Двадцать четвертой все сделают правильно?
— Накачку сделал, дал указания, проследят. И лично буду держать на контроле. Вообще нам очень помогает, что сейчас мы знаем о противнике гораздо больше.
— Не слишком надейтесь на послезнание, Борис Михайлович. История же меняется…
— Надеюсь, что не изменится факт и время прибытия Шестой танковой дивизии — единственного мобильного соединения, которое немцы получат до декабря. И за обнаружение факта прибытия и развертывания свежей танковой дивизии нам не придется платить разгромом Четвертого кавкорпуса Шапкина на внешнем фронте окружения. Как и направление деблокирующего удара Гота, «Зимняя Гроза», будет определено правильно — и обойдемся без геройства в Верхне-Кумском. В командно-штабных играх, проводимых на Сталинградском и Донском со всеми участниками, систематически вводились «погрешности» от основного варианта — что будет, если? Если Шестая танковая прибудет раньше? Если направление немецкого удара будет определено другим?
— Двести тридцать пятая огнеметная бригада, которая тогда отличилась у Верхне-Кумской, сейчас ведь отсутствует? Конечно, она великолепно показала себя на Севере, все же не дело огнеметных КВ танковые дуэли. Но чем вы ее замените?
— Лишний мехкорпус — зная, как великолепно показали они себя там, именно в этих боях. Который как раз и будет ждать немцев у Мышковки. Также сейчас у нас есть проверенная тактика «штурмовых групп», радиоглушилки, тяжелые минометы и самолеты-разведчики Ту-2.
— Мехкорпус, насколько мне известно из вашей же записки, не прошел курс полной боевой подготовки! А радиоглушилки… Надеюсь, вы понимаете, что техника наших потомков ни при каких обстоятельствах не должна достаться противнику?
— Все же для формирования мехкорпуса были взяты не новобранцы, а обстрелянные войска — стрелковая дивизия, танковая бригада. А глушилки уже нашего производства.
— Этого в записке не было. Проясните.
— Все очень просто. Конечно, это идеал, когда «сканер» с «ноутбуком» автоматически вылавливает из эфира наше и чужое и реагирует, но… Во-первых, мы знаем длины волн, используемые немецкими штабами и войсками и не совпадающие с диапазонами наших раций. Во-вторых, когда диапазоны все же перекрываются, то нашим абонентам четко определяются длины волн, а на всех прочих глушится все. Сработано, конечно, топорно, и на скорую руку, но на первый раз, пока немцы этого не ждут, пройдет. Потомки опять же дали нам общую идею о том, что радиоразведка и радиоборьба — это очень серьезно. У нас же прежде этот фронт откровенно недооценивали.
— Разумно. Что до минометов, то есть мнение, раз эти, стошестидесятимиллиметровые, так хорошо себя показали, абсолютно правильным было озадачить товарища Шавырина. Если там он сумел сделать миномет калибром двести сорок в пятидесятом году, то, может, у нас это будет раньше? Самолеты — да, если эти Ту-2 так хороши, что могут работать днем без сопровождения истребителями… Но не слишком надейтесь на авиацию — если верить потомкам, дальше под Сталинградом будет часто нелетная погода. А вот готовиться к борьбе с «воздушным мостом», как и думать о прикрытии наших войск на внешнем фронте окружения, надо уже сейчас. Например, подготовить несколько эскадрилий истребителей для действий с аэродромов подскока. Также пишут, что в сорок четвертом под Корсунь-Шевченковом очень хорошо показали себя ночные бомбардировщики У-2, даже в плохую погоду, над самой землей. Что, если и здесь?..
— А вот об этом я не подумал. Распоряжусь.
— Двести тридцать пятая под Сталинградом нужна?
— Ну… лишней точно не будет. Если нет других планов.
— Вообще-то есть… Но о том после. Когда уже станет ясно, что вышло.
На столе Сталина сейчас лежала книга «Война в Корее». На момент написания, середина пятидесятых, под грифом «дсп», для офицеров, обобщение опыта боев. В середине девяностых вышла в издательстве «Полигон».
«Наиболее эффективным было применение напалмовых бомб и баков против пехоты, находящейся в открытых траншеях, ходах сообщения и дорожных канавах. В результате сбрасывания напалмовых баков с небольшой высоты горящая напалмовая смесь растекалась по поверхности земли, попадала в открытые сооружения (окопы, траншеи, ходы сообщения) и вынуждала пехоту покидать их.
При действии авиации с применением напалма американцы стремились создавать очаги устойчивых пожаров на расстояниях не более 40–50 м один от другого. При соблюдении этих условий, по их мнению, эффективность бомбардировок зажигательными средствами в три раза превышает эффективность бомбардировок фугасными бомбами того же калибра.
Ответной мерой северокорейцев было массовое применение крытых траншей, ходов сообщения. Хотя и в этом случае личный состав нес потери от высокой температуры и отравления продуктами горения. Решением проблемы было рытье газонепроницаемых блиндажей-убежищ».
С небольшой высоты при отсутствии ПВО. А вот сколько напалма можно залить в 240-миллиметровый минометный боеприпас? Или хотя бы в 160-миллиметровый?

Утро 19 ноября 1942 года. Волховский фронт, возле станции Погостье (к востоку от Мги).  
Сто граммов наркомовских налей! Я только с переднего края. А там такое!
С тех пор как месяц назад того гауптмана штабного притащили, фрицы озверели совсем. Днем дрыхнут — ночью солдат в траншее держат в полной готовности, какой тут, к чертям, «язык»! Маленькой группе делать нечего, а большой просто не пройти — какая тут местность, сам знаешь… Да еще мины, проволока — в общем, Верден натуральный! Пока до траншей их дойдем, ляжем все.
А штаб орет и трибуналом грозит. Что я им, на крыльях туда перелечу? Или, в самом деле, в траншею вдесятером на полный батальон фрицев, чтобы хоть погибнуть не позорно? В обход? Как же, думали уже! Так тут всюду — где не болота, так фрицы. И так же ночью бдят! Сунулись, еле ноги унесли. Ефрейтора Митяева похоронили, осколок он поймал, сержанта Орехова — в госпиталь. Что делать? А я почем знаю? А штаб орет: где «язык»?
И вдруг позавчера, ну ты помнишь, те двое с приказом из дивизии. Перед тем как пойти на передовую, в пехотное переодевались, но у одного синие петлички были, летун значит, а второй особист, уж этих-то я отличу! Все осмотрели, нас расспросили и отбыли. А вчера к вечеру приказ: к полуночи за нашей линией зажечь костры, неяркие, но чтоб сверху было видно. И по сигналу начать стрельбу в сторону немцев — плевать, как попадать будете, но чтоб шум был. И лишних с передовой вон, а то не дай бог, прилетит по ошибке!
Костры приготовили. Пулеметчики тоже ждут. Туляков с Пилютиным, снайперы наши, тут же, авось и им чего перепадет. Ну и я на НП — уж командир разведроты по должности знать обязан, что на участке творится. Ждем.
До траншей фрицевских метров триста. Когда тихо, слышно, как фрицы там гогочут: эй, рус сдавайс, и все такое. Даже не прячутся уже — слышно, как в полный голос там у себя переговариваются, и не один. Выспались, значит, сидят в траншее толпой.
Сигнал — начали. Стреляем, фрицы тоже переполошились, отвечают. В белый свет что в копейку, и мы, и они (ну, может, снайперы кого ущучили). Темно ведь, не видать ни хрена! Но приказано, стреляем, слава богу, патроны жалеть не приходится, не сорок первый!
Если б вверх не взглянул, чисто случайно, так не увидел бы! Как ангелы небесные или филины ночные, четыре У-2, прямо над нами, низко совсем! У них мотор вообще тихий, а когда они на боевом заходе в планировании его на малый газ, так ничего не слышно, тем более за нашей стрельбой. От нас до фрицев в секунды, скорость у них все-таки побольше автомобильной, там развернулись, пара вправо, пара влево, фрицы ведь сами им цели указывали, что у них за манера, из пулеметов трассирующими бить? Так развернулись бесшумно наши соколы-филины, и…
Нет, это видеть надо было! Знаю я, как фосфор горит и КС, но это что-то совсем другое! Как попы ад рисуют — что-то багрово-красное и течет, как вода. И по траншее фрицевской — огненная река, в обе стороны! И на правом фланге, вдали, то же самое, насколько глазом видно. Слева болото, но за ним — тоже зарево. Целый авиаполк одновременно работал, по всей полосе дивизии, и соседей тоже.
А как там заорали в сотню глоток, это вообще! Десятка два из траншеи выскочили, факелами — горят живьем, пометались чуть и попадали дохлые. А несколько штук, ошалев до одури, к нам побежали. Нет, эти не паленые были, просто мозги сдвинулись от такого. И на свои же мины — капец!
А один как-то умудрился проскочить. Почти до наших окопов — полста шагов не добежал. Да нет, мы испугались просто, что «язык» ценный уже на наши мины влетит, он же проходов не знает. И Пилютин ему аккуратно в ногу. Тут уж я не зевал: а ну, орлы, быстро вытянуть, пока фрицы не спохватились! Так пока мы туда добежали, пока того сгребли, пока назад тащили — от фрицев ни одна собака в нашу сторону не стрельнула!
Зато вонь… В передней траншее хоть в противогазе сиди! Хотя фашисты, чего их жалеть! Несколько сотен, наверное, сразу. Там долго еще горело. Комбат наш локти кусал: знать бы заранее, можно было ту траншею без выстрела занять; если вообще там кто-то живой остался — так, наверное, на голову ударенный и с обмоченными штанами. Так мины же — и приказа нет.
Дадут ли нам награды за «языка»? Под трибунал не отдадут, как грозили, и то ладно. Да и в чем наш труд был? Ошалелого и безоружного — хотя и унтер, как после выяснилось, он даже шмайсер свой бросил — за пятьдесят шагов в наш окоп втащить?
Ну теперь живем, разведка! Ведь фрицы отныне точно будут в первой траншее лишь наблюдателей и пулеметчиков дежурных оставлять.
А нам это и надо — «языки» готовые. Значит, завтра ночью и пойдем.

От Советского Информбюро, 19 ноября 1942 года (альт-история). 
В районе Сталинграда наши войска вели бои с противником. В северной части города немцы атаковали наши позиции крупными силами пехоты и танков, пытаясь прорваться к территории Тракторного завода. Наши пехотинцы, артиллеристы и минометчики отбили шесть атак гитлеровцев, подбито 11 немецких танков, уничтожено до 800 солдат и офицеров противника, захвачены трофеи и пленные.

Автор песни немецких подводников — Константин Попов, «MG42». 

Благодарю за огромную помощь и поддержку: Сергеева Станислава Сергеевича, Павлова Сергея и читателей форумов ЛитОстровок и Самиздат под Никами Andy18ДПЛ, Ivan70, kirasir, Lio13, omikron, StAl, StG, Vorobei, Андрей M11, Бурматнов Роман, Комбат Найтов, Лебедев Юрий, Михаил Маришин, Сармат, Скиф, а также всех, кого принимал активное участие в обсуждении и давал ценные советы.